Надежда умерла. Осталась только тьма и капающая вода.
Кап..
Глава 44. Феникс
Боль пронзила всё моё тело, когда мама резко дернула за прилипшую к ране марлю. Это было сделано намеренно — наказать меня, показать, как ей тяжело видеть меня в таком состоянии, как много сил она потратила. Показать цену её бессонных ночей, когда она вытаскивала меня с того света.
По её прогнозам, бинты уже можно было снимать. По моим — я бы предпочёл остаться мумией навсегда.
Её лицо осунулось, на лбу появились морщинки — следы тех недель, когда она не покидала меня. Джулия Массерия всегда выглядела моложе своих лет, но сейчас, казалось, что она больше похожа на призрак той блистательной женщины-консильери, которую я знал и боготворил.
Всё это время она была рядом. В белом халате, со стетоскопом, с бесконечным терпением. С тех пор как Джиселла исчезла, я часто просыпался в бреду и находил маму спящей на краю моей кровати, крепко сжимающей мою здоровую руку. В такие моменты остатки моей души, не выжженные наркотиками и болью, разрывались на части.
Каким же придурком я был. Я заставил женщину, которая искренне, вопреки всему, полюбила меня как родного сына, превратиться в тень. Отец должен был выбить из меня дух не за наркоту, а за то, что я сделал с его женой.
Я закрыл глаза, пытаясь сглотнуть ком вины, вставший поперёк горла.
— Прости, — вырвалось у меня, когда она снова попыталась освободить бинты от раны.
Мама остановилась, её руки замерли в воздухе, и в глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Обычно она расцеловывала мне лицо или затискивала до невозможного, шутя о том, что всё в прошлом и что нам нужно двигаться дальше. А сейчас...
— Я не могу просто сидеть и смотреть, как ты мучаешься, — тихо произнесла она, её голос дрожал, словно она сдерживала слёзы. — Я сделала всё, что могла, чтобы ты поправился.
Я открыл глаза и встретил её взгляд. В нём была усталость, смешанная с той стальной силой, которая делала её легендой Сенза-Темпо.
— Я знаю, мам, — выдохнул я. — Но я не хотел, чтобы это произошло. Я не хотел, чтобы ты страдала из-за меня.
Она вздохнула, и её плечи слегка дрогнули. Я понимал, что она не могла отрицать: это всё моя вина. Моя зависимость от наркотиков привела нас сюда, в эту бездну страданий и боли. Моя глупость... Мой эгоизм...
Я был тем, кто разрушал нашу жизнь, и теперь её сила, её стойкость были направлены на то, чтобы поддержать меня, несмотря на всё.
— Насколько все плохо? — спросил я, когда прохладный воздух кондиционера коснулся моего лица, освобожденного от бинтов.
Это было единственное, что сейчас приносило хоть какое-то облегчение.
Выражение лица мамы говорило само за себя. Джулия закусила губу, и в её глазах блеснули слёзы. Она закачала головой, поджимая губы, и я почувствовал, как в груди разгорается комок стыда.
— Всё... вполне... — произнесла она, её голос дрожал, словно каждое слово давалось ей с трудом.
— Ты же знаешь, что в ванной есть зеркало, — с грустной усмешкой выдохнул я, сжимая свои ладони в кулаки. Я не мог смотреть на неё, не мог видеть, как её глаза наполняются слезами.
Мама не ответила, и тишина повисла в воздухе, как тяжелая завеса. Я чувствовал, как внутри меня нарастает напряжение.
Если у меня будут дефекты, и я больше не буду таким красавчиком, будет ли апельсинка так же привязана ко мне? Любить меня?
Ей всегда нравилось наше с братом симпатичное личико. Мы были как два ярких цветка в ее саду, и я не мог не задаться вопросом: может ли это же личико стать причиной ненависти ко мне, если я изменюсь? Если я потеряю ту привлекательность, которая когда-то притягивала её?
Но у Мэдса есть шрам на брови, и порой он ей даже нравится...
А у меня...
Мама снова закачала головой, отказываясь отвечать мне, и это теплом отзывалось на душе.
Дверь распахнулась, и по тяжелым шагам — я сидел спиной ко входу — я понял, что это был Мэддокс. В полной боевой готовности. Его уверенные шаги заполнили комнату энергией, и я почувствовал, как напряжение в воздухе стало ощутимее.
— Мэдс? — удивилась мама.
— Медсестры сказали, что ты снимаешь с него бинты, — голос брата был ледяным, лишенным эмоций.
Его тяжелые ботинки появились в поле моего зрения. Мне захотелось сжаться, исчезнуть. Я не хотел, чтобы он видел моё уродство. Будто это было своеобразным клеймом моей никчемности.
Так оно и было.
— Ты Массерия или плаксивая девчонка, сломавшая ноготь? — мама шикнула на него, защищая меня по привычке, - Подними свою голову, Феникс, и взгляни на своего старшего брата.
— Теперь ты кидаешь в меня эти пять минут? — попытался усмехнуться я, но из горла вырвался стон.