Воспоминания о трясущемся теле под моими руками, бегающем взгляде волшебных жадеитовых глаз и дрожащем от испуга голосе наполняют мое сознание.
— Я... я так хочу тебя прибить, — рычит он, и его руки дрожат, зависнув над моей головой, — Так сильно хочу избить тебя за это. Но... все это — знак, что ты не в порядке, — усмешка сама по себе выходит на мое лицо, но она больше похожа на искаженную маску боли, чем на радость, — И не надо прятаться за образом Фанзи, чтобы и дальше сбегать...
Я чувствую, как внутри меня что-то трещит, и слова застревают в горле.
— Я... — я запнулся, когда на мою ладонь упала первая соленая капля, и потянулся к своему изуродованному лицу, которое жгли слезы, — Я не думал, что настолько уродлив. Я так сильно боялся ее потерять, что почти набросился на нее. Я такой кусок дерьма, Мэдс. Мне так хотелось ее тепла, а мой мозг... просто затуманился. Я не хотел... правда...
Большая рука моего братца упала на мою макушку, и это действие, словно крутануло вентиль крана, открывая огромный поток всего накопившегося за все эти года. Я каялся и признавался во всех своих грехах: наркотики, случайные трахи, споры, неудачи, проблемы. Все...
А когда мое горло было настолько уставшим от разговоров, а слезам не из чего было создаваться, мои глаза опухли, и я наконец замолчал. Теплая ладонь легко погладила меня по голове, и местами я ощущал отсутствие волос — это было напоминанием о том, сколько всего я потерял.
— Я ухожу, — произнес он, и все во мне рухнуло от этих слов.
Дрожь пробежалась по всему моему телу, как будто я оказался на краю пропасти.
Он бросает меня?
— Найду эту героиню и верну домой, — продолжил он, и я снова начал дышать. — А ты... — Брат заглянул мне в глаза, не убирая своей руки, и в его взгляде я увидел решимость, смешанную с заботой, — Выздоравливай, чтобы я смог вновь вернуть тебя на эту койку, а потом ты пройдешь курс психотерапии, и я даже не хочу слышать твои возражения. Я сниму тебя с этих наркотиков и привью характерную важность Массерия. Будь это по доброй воле или нет.
Намек на то, что он меня изобьет еще раз...
И от этого стало легче...
Глава 45. Мэддокс
Это был провал — мы опоздали...
Глава 46. Джиселла
Темнота здесь была не просто отсутствием света. Она была тяжелой, физически осязаемой субстанцией, которая забивалась в нос, уши и легкие. Она пахла сыростью, мышиным пометом и моим собственным страхом, который я пыталась задушить в зародыше.
Кап... Кап... Кап...
Этот звук. Этот проклятый звук. Он был единственным хронометром в моем личном аду.
Я сидела, прислонившись спиной к холодной, шершавой стене. Бетон вытягивал тепло из моего тела с жадностью голодного вампира. Холод пробирал до костей, заставляя мурашки бегать по коже, а мышцы дрожать мелкой, неконтролируемой дрожью. Мои руки были скованы за спиной, и плечевые суставы уже начали ныть тупой, тянущей болью, которая обещала превратиться в агонию через пару часов.
«Оцени обстановку. Дыши. Анализируй», — голос Чейза Аллена звучал в моей голове так четко, будто он стоял рядом. Я цеплялась за этот голос, как утопающий за обломок корабля.
— Четыре стены. Бетон. Одна решетка. Нет окон, — шептала я пересохшими губами, заставляя свой мозг работать, а не паниковать. — Влажность высокая. Температура... около пятнадцати градусов. Можно пережить.
Подобные подвалы были спрятаны на полигоне Массерия, в их собственном особняке. Они держали и пытали там предателей и врагов. Чейз учил меня этому с большой неохотой, его глаза темнели каждый раз, когда он вел меня вниз по скрипучим ступеням. Мы начинали с малого: десять минут в камере, где тьма сжималась вокруг, как кулак. В первые дни я едва выдерживала пять — травма из прошлого накатывала волной, заставляя тело цепенеть, а дыхание — сбиваться в судорожные всхлипы. Без Мэддокса это было почти невозможно; его отсутствие ощущалось как пустота в груди, где раньше теплилась опора. Но с каждым разом я держалась дольше: тело училось терпеть, разум — отгораживаться от паники, превращая страх в холодный расчет.
Потом добавились наручники — холодный металл, впивающийся в кожу, ограничивающий каждое движение, заставляющий тело извиваться в бесполезной борьбе. Это были наши своеобразные, жестокие уроки: Чейз, сжимая губы в тонкую линию, бил меня по лицу — не сильно, но достаточно, чтобы щека вспыхнула огнем, а в глазах мелькнули слезы. Он сжимал мои щеки пальцами, впиваясь в кожу, шептал издевки низким, хриплым голосом. Он ненавидел себя за это — я видела, как его руки дрожали после, как он отводил взгляд, бормоча проклятия. А моя задача была простой: молчать, не сломаться, проглотить боль и унижение, чувствуя, как они жгут внутри, разжигая огонь решимости. После каждой сессии он вел меня в душ — ждал за дверью, пока вода смывала следы ударов, пот и слезы, ее струи скользили по коже. Затем отвозил домой, молча сжимая руль, и мы оба знали: ни один из близнецов не узнает.