Моя левая щека горела огнем. Место удара распухло, пульсируя в такт сердцу. Я чувствовала во рту солоноватый привкус крови из разбитой губы и прикушенного языка. Сглотнула вязкую слюну. Жажда пока не мучила, но я знала — это вопрос времени.
Я была наживкой. Я знала, на что шла. Но теория в тепле комнаты и реальность в этой сырой могиле были разделены пропастью. Холодный металл наручников впивался глубже с каждым вздохом, натирая кожу до мяса, и я чувствовала, как теплая струйка крови стекает по запястьям, капая на пол.
Дверь лязгнула с металлическим скрежетом. Звук был резким, оглушающим в этой ватной тишине, заставив мое тело вздрогнуть инстинктивно, мышцы напрячься, а сердце подпрыгнуть в груди. Адреналин хлестнул по венам, обостряя все ощущения: холод пола под ягодицами, жжение в запястьях от наручников, пульсацию в распухшей щеке.
В узкой полосе света, что хлынула из коридора, появился он — Джеронимо Кансио. Его силуэт вырисовывался резко, как тень демона, и я почувствовала, как воздух в камере сгустился, пропитавшись его присутствием.
Он сменил одежду. Теперь на нем была черная шелковая рубашка, расстегнутая на груди, открывая гладкую, загорелую кожу с тонкой цепочкой, поблескивающей в свете, и брюки, которые стоили дороже, чем жизнь любого из его шестерок. Он выглядел свежим, пах дорогим одеколоном и властью. Контраст с моей грязной, порванной одеждой и окровавленным лицом был просчитан до мелочей. Я чувствовала себя раздавленной насекомым под его взглядом, и это унижение жгло внутри, разжигая не страх, а ярость — ту, что кипела в крови, заставляя зубы стиснуться до хруста.
Он не подошел сразу. Остановился у решетки, опершись на прутья одной рукой, и разглядывал меня сверху вниз, как редкого зверька в клетке зоопарка — с ленивым интересом коллекционера. Его глаза скользили по мне медленно: по спутанным волосам, по разбитой губе, по груди, вздымающейся от тяжелого дыхания, по ногам, прижатым к телу в попытке сохранить тепло.
— Уютно? — его голос был мягким, бархатным, обволакивающим, как шелк его рубашки, но в глазах плясали бесы — темные, голодные искры.
Я медленно подняла голову. Каждое движение шеей отдавалось болью в затылке. Я не ответила — просто уставилась на него тем взглядом, который копировала у Мэддокса. С ехидством и обещанием долгой и мучительной смерти. И я была уверена, что Массерия организует это в лучшем виде.
Джеронимо хмыкнул, заходя внутрь. В руках у него была бутылка воды. Прозрачный пластик запотел от холода. Конденсат стекал по этикетке, и мой желудок предательски сжался, горло пересохло, язык прилип к нёбу, и я сглотнула рефлекторно, чувствуя, как слюна едва смачивает рот.
— Ты ждешь их, верно? — он присел на корточки передо мной, но на безопасном расстоянии. Он помнил, что я кусаюсь. — Думаешь, сейчас ворвется кавалерия? Мэддокс выбьет дверь, Феникс... ах, да, Феникс уже вряд ли что-то и из кого-то выбьет.
Мы условились с Николасом и Анастасио, что для всех этих ублюдков Феникс будет считаться мертвым. Чтобы они продолжали потешать свое эго и потеряли бдительность.
— Они придут, — мой голос был хриплым, чужим. — И когда они придут, ты будешь молить о том, чтобы тебя убили быстро.
Кансио рассмеялся — искренне, запрокинув голову, звук отразился от стен, вибрируя в моей груди. Его шея напряглась, адамово яблоко дернулось, и я поймала себя на том, что смотрю на это движение — примитивное, животное. Смех оборвался резко, и его лицо приблизилось ближе, дыхание коснулось моей кожи.
— О, Джиселла. Моя сладкая, наивная Джиселла. — Он достал из кармана что-то маленькое и черное. Осколки пластика и микросхем. — Твой маячок. Я раздавил его три часа назад. Сейчас он лежит в мусорном баке на другом конце города, рядом с тушей дохлой крысы. Твои герои сейчас штурмуют помойку.