Удар был точным. Сердце пропустило удар. Нет. Чейз предусмотрел это. Поэтому меня напичкали с десяток таких штук. Должен был быть запасной план. Они найдут меня.
Но для Джеронимо я изобразила сомнение. Глаза расширились на миг, губы дрогнули, я опустила взгляд, чувствуя, как щеки вспыхивают от притворного стыда. Внутри же кипела уверенность.
— Ты лжешь, — выплюнула я, вложив в слова всю злость, что бурлила в венах, заставляя кровь стучать в висках.
Джеронимо перестал улыбаться. Его лицо мгновенно стало жестким, каменным.
— Я никогда не лгу своим вещам, — он открутил крышку бутылки. Звук лопающегося пластикового кольца показался мне оглушительным. — Хочешь пить?
Я молчала, хотя горло горело огнем, жажда пульсировала в каждой клетке, заставляя слюну скапливаться во рту только от вида воды. Губы онемели, язык казался распухшим, и я прикусила его, чтобы не попросить.
Он наклонил бутылку медленно, демонстративно, и вода полилась на бетонный пол — в сантиметре от моего бедра. Я смотрела, как чистая жидкость льется, искрясь, впитываясь в грязь, превращаясь в мутную лужу, что растекалась ближе к моим ногам. Запах свежей воды смешался с сыростью подвала, дразня ноздри, и мой желудок скрутило спазмом.
— Учитесь терпению, мисс Виннер. Сегодня — день тишины.
Он поднялся грациозно, как хищник, и ушел, оставив дверь лязгнуть за спиной. Тьма сомкнулась снова, пропитанная запахом его одеколона — мускусным, навязчивым, — и лужей у моих ног, что дразнила, но была недостижима. Я не плакала — слезы высохли бы зря. Вместо этого закрыла глаза, чувствуя, как веки тяжелые, и начала считать в уме. Один. Два. Три... Мэддокс убьет его. Четыре. Пять... Он вырвет его сердце.
***
Холод стал моей второй кожей. Он впитывался в поры, проникал в мышцы, заставляя их мелко, противно дрожать, как в лихорадке. Я не могла остановить эту дрожь, сколько ни напрягала тело. Сон был урывками — провалы в черную яму, из которой меня выдергивал лязг засова или мой собственный стон.
Голод начал грызть желудок, скручивая внутренности в тугой узел. Но хуже голода была жажда. Губы потрескались, язык казался наждачной бумагой, распухшим и неповоротливым.
Я потеряла счет времени. Сколько прошло? Сутки? Двое? Здесь не было солнца, не было циклов дня и ночи. Только этот проклятый кап... Кап... Кап...
Когда Джеронимо вернулся, с ним был тот самый лысый ублюдок и еще один охранник. У лысого в руках была профессиональная камера с огромным объективом.
— Встать, — скомандовал Кансио.
Я не двинулась. Мои ноги затекли до онемения, иголки кололи в икрах и бедрах, но даже если бы это было не так — черта с два я буду выполнять приказы этого ублюдка.
Внутренний голос, отголосок старой, наивной меня, фыркнул: "Да ты не в себе, Джи... Эти люди могут убить тебя".
Ха, я важный политический заложник, чтобы они сделали это без последствий.
Но разум знал правду: в этой дыре последствия не имели значения.
— Поднимите её, — рявкнул Кансио, и двое охранников рванули меня вверх за руки, как тряпичную куклу. Плечи обожгло острой, рвущей болью — наручники впились глубже в запястья, свежая кровь потекла по коже теплыми ручейками. Я зашипела сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как слюна смешивается с кровью во рту. Меня швырнули к стене, прижав лицом к шершавому бетону — холодная поверхность цара пнула щеку, впиваясь в распухший синяк, посылая волны тошноты по телу.
— Знаешь, Джиселла, твои Массерия — люди визуальные, — голос Джеронимо звучал у самого уха. — Им нужны доказательства. Стимул.
Я почувствовала холодное прикосновение лезвия к спине. Нож. Он разрезал мою футболку сверху донизу, задевая лямки лифчика. Ткань разошлась с треском, обнажая спину. Затем — джинсы.
Паника, липкая и горячая, ударила в голову.
— Не смей, сукин сын, — прорычала я, пытаясь дернуться, но руки охранников держали меня стальными тисками, впиваясь пальцами в плечи до синяков. Тело инстинктивно изогнулось, мышцы напряглись в бесполезной борьбе.
— Тише, дикарка, — прошептал Кансио, срезая с меня остатки одежды, оставляя абсолютно нагой перед тремя мужчинами.
Холод подвала хлестнул по обнаженной коже, как плеть, заставляя соски затвердеть, а мурашки пробежать по бедрам. Я замерла, рефлекс "бей или беги" захлебнулся в беспомощности. Тело горело от унижения, от их взглядов, липких, оценивающих, грязных, скользящих по груди, животу, между ног.
Отвращение накатило волной, желчь подкатила к горлу — я чувствовала себя мясом на прилавке, вещью, которую они мысленно уже лапали.
— Поверните её, — приказал Джеронимо, и меня развернули грубо, швырнув спиной к стене.