***
Тишина стала громкой. Она звенела в ушах, превращаясь в тонкий, визгливый писк.
Кап... Кап... Кап...
К третьему дню — по моим подсчетам, основанным на ритме этого проклятого капанья и спазмах в желудке — жажда стала невыносимой, всепоглощающей пыткой. Голова раскалывалась, будто в виски вбивали раскаленные гвозди. Мысли путались. Я ловила себя на том, что разговариваю с пустотой.
«Чейз учил... выживание... три дня без воды... предел...»
Я лежала на боку, свернувшись калачиком, пытаясь сохранить крупицы тепла. Я представляла себе руки Мэддокса. Горячие, большие, грубые, с мозолями от оружия, которые скользили по моей коже в те ночи, когда он прижимал меня к себе, его дыхание на моей шее, его тело, твердое и требовательное, внутри меня, стирающее границы. Как пах Феникс — мятой от жвачки, дымом сигарет и цитрусами от одеколона, его губы, мягкие и насмешливые, целующие мою шею, пока Мэддокс держал меня сзади.
Где они? Почему так долго?
Предательская мысль просочилась в сознание, как яд. Может, Джеронимо прав? Может, маячок уничтожен, и они не знают, где искать? Может, они решили, что риск слишком велик? Что я не стою потерь, что их империя важнее одной женщины?
Нет-нет-нет. Мэддокс бы сжег мир до тла, чтобы найти меня. Он бы не остановился. Никто из Массерия. Они где-то рядом.
Дверь открылась.
На этот раз Джеронимо был один. Он принес с собой стул, поставил его напротив меня, сел, закинув ногу на ногу, и долго смотрел. В его руках был планшет.
— Ты бледная, — констатировал он. — И губы синие. Не идет тебе этот оттенок.
— Пошел... к черту... — язык едва ворочался.
— У меня есть новости, Джиселла. — Он включил планшет. Экран осветил его лицо зловещим голубым светом. — Твой отец, сенатор Виннер... выступил с заявлением. Сказал, что его дочь находится на "реабилитации" в частной клинике в Европе.
Он повернул экран ко мне. Я сощурилась, глаза резало от света, но я увидела. Новостная лента. Заголовок. Фотография отца с фальшивой скорбью на лице.
Это кольнуло в груди — не болью потери, а яростью предательства, смешанной с отвращением. Он всегда ставил карьеру выше всего.
— Видишь? Тебя списали, — голос Кансио был мягким, как бархат, которым обивают гробы. — Папочка прикрыл свой зад. Массерия молчат. Ты исчезла. Тебя нет.
— Это... блеф... — прохрипела я, вложив в слова остатки воли, чувствуя, как слюна скапливается во рту от одного вида воды в мыслях, — Чтобы... отвлечь... прессу.
— Ты правда веришь в это? Или просто боишься признать, что ты — разменная монета? — Он наклонился ближе. — Я предложил им сделку, Джиселла. Твоя жизнь в обмен на маршруты поставок на юге. Знаешь, что ответил Анастасио Массерия, когда ему передали это?
Я замерла. Сердце билось где-то в горле. Сомнение вгрызлось глубже.
Анастасио, строгий патриарх, с его кодексом чести, он бы не...
— Он сказал: "Мы не ведем переговоры с террористами". Тебя принесли в жертву принципам, милая.
Я слишком хорошо знала Анастасио, чтобы поверить в это. Это был, скорее всего, обманный маневр, чтобы запутать людей Джеронимо, выиграть время. Массерия слишком сильно ценят семейные узы — они не бросят меня, особенно после "смерти" Феникса. Если даже не из-за меня, то из мести за младшего сына они разорвут Кансио на куски. Все хорошо, даже если эти сомнения закрадываются в мой мозг. Я все еще верю Мэддоксу.
Джеронимо вздохнул, словно разочарованный учитель, его глаза сузились, изучая мою реакцию. Он достал из-за спины бутылку воды. На этот раз открытую.
— Ты можешь умереть здесь от жажды, веря в своих принцев. Или... — он протянул бутылку, но не мне, а держал её в воздухе, дразня, заставляя мой взгляд приковаться к ней, слюну хлынуть во рту рефлекторно. — Или ты можешь начать принимать реальность. Я могу дать тебе воду, тепло... даже больше, если будешь послушной.
— Что... ты хочешь?
— Ползи, — просто сказал он, его губы изогнулись в улыбке, глаза потемнели от садистского удовольствия. — Ползи ко мне, как собака, и возьми из моих рук. Покажи, что ты сломана.
Я посмотрела на него — его поза, расслабленная, но властная, ноги расставлены, как будто приглашая в ловушку. Потом на воду — чистую, манящую, обещающую облегчение. Мое тело кричало, требуя жидкости. Инстинкты вопили. Гордость билась в агонии.
Это не просто унижение, это подчинение, с намеком на что-то грязное, интимное — ползти к его ногам, быть у его колен, как любовница или хуже.
— Я сказала... пошел к черту.
Кансио улыбнулся — это была не добрая улыбка, а оскал акулы, почувствовавшей кровь.
— Как хочешь.
Он встал и снова вылил воду. Всю. До последней капли. Прямо мне на ноги. Ледяная жидкость хлестнула по коже, пропитывая тряпку, стекая по бедрам, между ног, вызывая шок и дрожь.