— Завтра ты поползешь, Джиселла. И будешь благодарна за возможность лизать мои ботинки. Или больше — если я захочу.
Он ушел, забрав с собой свет.
Я осталась в темноте, слизывая капли воды с собственных грязных рук, ненавидя себя за эту слабость, ненавидя его, ненавидя этот мир. Но в этой ненависти я нашла новую силу.
Я не сломаюсь. Я стану их ночным кошмаром.
Кап... Кап... Кап...
Глава 47. Джиселла
Времени больше не существовало.
Оно растворилось в темноте, распалось на липкие, вязкие фрагменты, которые невозможно собрать воедино. Сколько я здесь? Час? Неделю? Вечность?
Мой внутренний хронометр, который Чейз настраивал с такой тщательностью во время тех изнуряющих тренировок, сломался.
"Считай секунды, Джи, держи контроль".
Я пыталась считать капли — кап, кап, кап — но сбивалась на пяти сотнях. Цифры путались, превращаясь в бессмысленный шум. Я проваливалась в беспокойный сон, похожий на смерть, и просыпалась от холода, не зная, прошла ли минута или сутки. Тьма играла с разумом, шепча иллюзии: иногда мне казалось, что я слышу шаги снаружи, дыхание Мэддокса, но это был лишь ветер в вентиляционных щелях.
Голод, который раньше грыз желудок, притупился, уступив место тупой, ноющей пустоте. Тело начало поедать само себя. Я чувствовала, как мышцы усыхают, как кожа натягивается на ребрах.
Но жажда... Жажда была монстром, который не спал.
Мой язык распух настолько, что не помещался во рту. Горло превратилось в сухую трубу, набитую битым стеклом. Каждый глоток воздуха царапал слизистую.
Джиселла, какая же ты гребаная идиотка! Ты никогда не была в плену по-настоящему. Ты не была готова к такому. Ты...
Просто... заткнись...
У меня не было сил спорить еще и со своей старой версией.
В какой-то момент дверь снова открылась. Я не сразу поняла это. Свет резанул по глазам, и я зашипела, пытаясь отползти в тень, как пещерное существо.
— Всё еще упрямишься? — голос Джеронимо доносился словно из-под толщи воды.
Он стоял надо мной. Высокий, размытый силуэт. Бог этого подземелья.
Скорее черт.
В его руке была миска. Не бутылка. Собачья миска из нержавейки. Вода плескалась в ней, ударяясь о края. Звук плеска был самой прекрасной музыкой, которую я когда-либо слышала.
— Пить... — это был не мой голос. Это был скрип старой двери.
— Конечно, милая. Я же не изверг, — он поставил миску на пол. Далеко. В трех метрах от меня. — Но ты помнишь условия?
Я помнила. «Ползи». Слово эхом отозвалось в голове, унизительное, как удар.
В моей голове вспыхнул образ Мэддокса. Его гордое лицо, темные глаза, полные ярости: "Массерия никогда не смотрят в пол".
«Но Массерия не умирают от жажды в собственной моче и грязи», — прошептал коварный голос инстинкта самосохранения.
Отвращение к себе накатило волной — как я могла даже подумать об этом?
— Я... не буду... — попыталась я выдавить остатки гордости.
Джеронимо вздохнул и носком ботинка слегка подтолкнул миску. Вода выплеснулась на бетон. Тело отреагировало мгновенно. Мышцы напряглись, слюна потекла по подбородку, а в животе свело спазмом.
— Жаль. Значит, твои принципы важнее жизни. Знаешь, Анастасио Массерия уже разделил твои активы. А твой Мэддокс... мне донесли, что его видели в клубе прошлой ночью. С какой-то блондинкой. Горе нужно заливать, верно?
Ложь. Это ложь. Я знала это.
Но мое тело не знало. Мое тело видело воду.
И я сломалась.
Сначала дернулась рука. Потом колено. Я поползла. Медленно, унизительно, волоча за собой онемевшие ноги. Каждый дюйм был пыткой. Колени стесывались о бетон, оставляя ссадины, спина ныла от ран, но жажда гнала вперед, как хлыст. Я слышала смех — тихий, довольный смех над головой, вибрирующий в воздухе, но он тонул в шуме крови в ушах, в стуке сердца, что эхом отдавалось в груди.
Я добралась до миски, опустила лицо прямо в воду, не используя рук, как животное. Я лакала жадно, давясь, чувствуя вкус металла и хлорки, но это была амброзия. Вода стекала по горлу, охлаждая, оживая каждую клетку, посылая волны облегчения по телу. Тело задрожало от экстаза. Мышцы расслабились на миг, тепло разлилось в животе, но под ним — стыд, жгучий, как огонь.
Интересно, что бы сказал Мэддокс на это все? Ему бы стало противно от того, как низко я пала? Нет, он бы сначала схватил меня, крепко сжав в объятиях, напоил бы, накормил, одел, согрел, а потом долго бы кричал на меня, обвиняя в глупости и безрассудстве, моля, чтобы я не рисковала собой ради него.
— Хорошая девочка, — рука Джеронимо легла мне на затылок.