— Слушай меня! — рявкнул он, и маска спокойствия слетела, глаза сузились в щелки, лицо исказилось гневом, слюна брызнула на мою щеку. Он тряхнул меня, — Ты должна знать, что ты сделала. Это ты виновата. Ты связалась с ними. Ты сделала их уязвимыми. Я превратил его лицо в месиво. Я выжигал сигареты на его красивой коже, пока он не перестал дергаться и просто скулил, как побитый щенок.
Он наклонился к самому моему лицу, его губы почти коснулись моих, дыхание смешалось с моим, заставляя желудок скрутиться от отвращения. Если бы мне было чем, меня бы стошнило.
— Знаешь, что он сказал в конце? Перед тем как отключиться? Он сказал: "Прости". Он извинялся за то, что был слишком слаб, чтобы защитить тебя. А где была ты, Джиселла? Ты наслаждалась жизнью, пока я уничтожал его.
— Нет... нет... — я трясла головой, захлебываясь рыданиями. Образ Феникса — яркого, смеющегося, солнечного Феникса — разбивался на куски, сменяясь картинкой окровавленного тела.
— Они бросили тебя здесь, потому что ты напоминаешь им о их провале, — шептал Джеронимо, и его голос теперь мягкий, но ядовитый, проникающий в мозг, как черви, разъедающие веру. Он отпустил мои запястья резко, толкнув меня назад — я рухнула на пол, ударившись спиной о бетон, боль хлестнула по ранам, заставляя тело изогнуться, — Мэддокс не может смотреть на тебя, не вспоминая крики брата. Ты для них — обуза. Напоминание о боли. Ты никому не нужна.
***
Я не знала, сколько прошло времени после этого разговора. Я лежала в темноте, и мне казалось, что я слышу крики Феникса в шуме воды. Кап... Кап... Хруст...
Живот все еще ныл от его предыдущего вторжения, мышцы внутри пульсировали тупой болью, а между ног липкая влага напоминала о мерзости, что он оставил. Я пыталась не думать, но вина жрала изнутри, как паразит, заставляя слезы течь по щекам, соленые, смешивающиеся с грязью на коже.
Джеронимо вернулся. Я не пошевелилась. Мне было все равно. Пусть хоть убивает.Все же лучше, чем эта бесконечная мука.
— Вставай, — приказал он.
Я не реагировала, уставившись в стену, чувствуя, как тело онемело от холода, мышцы отказывались подчиняться.
— Я сказал, вставай! — рявкнул он, и резкая боль обожгла плечо. Удар. Чем-то жестким, хлестким.
Я вскрикнула непроизвольно, тело сжалось в спазме, мурашки пробежали по спине. Я оглянулась на него и увидела в руках черную плетку.
— Ты забываешь уроки, — прошипел он, — Когда я вхожу, ты должна встать. Когда я говорю, ты должна слушать.
— Убей меня, прошептала я в пол, слова еле вырвались сквозь сжатое горло, — Просто убей.
— Слишком легко, — ответил он, и плетка снова замахнулась, свистнув в воздухе.
Удар пришелся по ногам. Жгучая полоса боли прошила бедра, заставляя тело изогнуться в агонии. Я закричала, звук вырвался из глубины, эхом отразившись от стен, горло разодрало, как наждачкой. Он бил методично, расчетливо. Не до смерти, не ломая костей, но так, чтобы каждый нерв взрывался агонией. Плечи, спина, ноги. Я каталась по полу, пытаясь закрыться руками, но наручники мешали. Крики срывались с губ — хриплые, животные, — слюна летела изо рта, слезы текли по лицу, смешиваясь с потом и кровью. Никто не приходил. Никто не спасал. Только тьма и он.
Когда он остановился, я лежала, тяжело дыша. Грудь вздымалась судорожно, воздух царапал легкие, кожа горела огнем, пульсируя в такт сердцу, что колотилось, как барабан. Пот стекал по телу, смешиваясь с кровью, запах металла и соли заполнил ноздри, тошнота подкатила к горлу.
И тут произошло самое страшное.
Джеронимо опустился на колени рядом. Его дыхание коснулось моей кожи, теплое, контрастирующее с холодом подвала. Плетка все еще в руке, он перевернул ее. Без предупреждения он раздвинул мои ноги грубо, пальцы впивались в бедра, оставляя новые синяки. Джеронимо вставил основание плетки в меня. Резко, без смазки, кроме моей собственной крови и пота. Боль хлестнула, как удар ножа, и внутри все разорвалось заново. Мышцы сжались в спазме, посылая волны агонии по животу, вверх по позвоночнику. Я дернулась, пытаясь вырваться, но он прижал меня коленом, фиксируя на месте, и начал двигать сильно, глубоко. Каждый толчок врезался в стенки, царапая, растягивая.
— Кричи, сука! Назови меня хозяином! — прорычал он.
Сквозь пелену слез я видела, как его глаза потемнели от садистского голода. И я молчала, потому что это было единственным недоступным его власти — мой голос, мое признание.
— Молчишь? — хрипло усмехнулся он, вынимая основание, и поднес к моему лицу. Оно блестело от моих соков, крови и пота, — Вылижи это. Чисто. Покажи, какая ты послушная.