Я отвернула голову, но он схватил за челюсть. Его пальцы впились в кожу, выворачивая, заставляя рот открыться. Джеронимо втолкнул рукоять внутрь, трахая мой рот грубо. Основание упиралось в горло, вызывая рвотные спазмы, слюна хлынула, слезы текли по щекам. И пока я старалась убрать зубы, чтобы он, не дай Богиня, не выбил их, его вторая рука раздвинула ноги шире. Затем... Все потемнело от боли его шлепка по моим складкам. Он бил и бил, и каждый удар хлестал по воспаленной плоти, посылая электрические разряды боли вверх по животу, заставляя тело изгибаться в агонии.
— Вскрикни, шлюха! Дай мне звук! — рычал он
Шлепки ускорялись, кожа горела, набухая, каждый удар отзывался в нервах.
Бесполезно — я молчала. Тело корчилось, но разум цеплялся за молчание, как за последнее сопротивление. Джеронимо злился, толчки в рот стали хаотичными, шлепки — сильнее, один удар пришелся особенно жестко, пальцы зацепили клитор, сжимая до адской агонии, переходя границу
— Я сделаю так, что ты заорешь, как твой Феникс орал, когда я жарил его кожу! — прорычал он, и это сломало — упоминание Феникса в этой грязи, его крики в моей голове, — и я зарычала, звук вырвался из глубины, животный, полный ярости и боли, эхом отразившись от стен.
Он замер, удовлетворенно усмехнулся. Его глаза вспыхнули триумфом. И он, наконец, отпустил меня, вынимая рукоять изо рта, оставляя привкус крови и соли на языке. Я рухнула на пол. Мое тело дрожало в конвульсиях, Кожа горела от ударов, а внутри все пульсировало агонией. Слезы все никак не прекращались.
Какая же я жалкая...
Не правда. Ты хотела помочь своим близким, защитить их.
Хах, теперь ты меня поддерживаешь... Смешно...
В этом проблема — в твоем дерзком, несносном языке. Сиди тихо и выполняй приказы, и жди, когда Мэддокс спасет тебя.
Стать безвольной принцессой? Ждать спасения? Если оно вообще будет, да?
Ты же знаешь, что он придет...
Но он опаздывает...
Джеронимо отбросил плетку в сторону, звук металла о бетон эхом отозвался в камере. Его руки, что только что причиняли боль, теперь коснулись моего лица бережно. Пальцы скользнули по щеке, стирая слезы, теплые, почти нежные.
— Ну все, все... Тише, — прошептал он ласково, голос смягчился, как будто он был заботливым любовником, а не палачом. — Ты сама меня вынудила. Я не хотел. Ты же знаешь, что я хочу, чтобы ты была хорошей.
Он достал влажную салфетку из кармана, чистую, пропитанную чем-то успокаивающим, и начал аккуратно стирать грязь, пот и кровь с моего лица. Кожа вспыхивала под прикосновениями, но после агонии это казалось облегчением, разум путался в контрасте.
— Тебе больно? Бедная моя девочка. Сейчас я позабочусь о тебе, — бормотал он, переходя к ранам на плечах, салфетка скользила по коже, охлаждая жжение.
Мой мозг, измученный, голодный и травмированный, не мог обработать это. Боль и ласка смешались в безумный коктейль. Я должна была оттолкнуть его, укусить, плюнуть в лицо, но сил не было. Я просто лежала и плакала, пока он протирал мои раны, шепча успокаивающие слова, как заботливый родитель, наказывающий непослушного ребенка.
Какой же я была идиоткой... вознамерилась играть в игры мафии...
— Ты поймешь, — шептал он, наклоняясь и целуя меня в лоб. Поцелуй был холодным, но после побоев он казался почти нежным. — Ты поймешь, что здесь, в темноте, я — единственный, кто у тебя есть. Единственный, кто видит тебя настоящую, такую сломанную и красивую.
Нет, это не правда. Он тебя обманывает. Он же мужчина! Мэддокс — единственный, кто...
Мэддокса... зде... сь... нет...
А голос Джеронимо был громким. И он был рядом, его руки теперь гладили волосы, укачивая, как в кошмаре.
Мне было тошно, что я позволяла ему прикасаться к себе, что я была настолько слабой перед пытками, настолько бесполезной для Массерия.
— Спи, — приказал он, накрывая меня какой-то тканью. — Завтра мы продолжим обучение.
И я провалилась в темноту, где не было ни времени, ни надежды. Только страх, боль и его голос, заполняющий пустоту.
Глава 48: Джиселла
Дни превратились в бесконечную серую массу. Темнота подвала теперь казалась мне не врагом, а единственным убежищем от его приходов. Но он всегда возвращался.
Я потеряла счет времени окончательно. Мой мир сжался до размеров бетонной камеры, до эха капель, что отсчитывали секунды в тишине, и до звука его шагов, тяжелых, уверенных, эхом отдающихся в коридоре перед тем, как дверь откроется. Каждый раз тело напрягалось инстинктивно, ожидая новую порцию боли и унижений, которые теперь всегда заканчивались его обманчивой лаской. Я догадывалась, на что он рассчитывал. На самое ценное, чем обладал Мэддокс — не мое тело, не мое признание. Любовь. Он пытался вызвать у меня Стокгольмский синдром.