В один из «дней» — если это понятие еще имело смысл в этой безвременной бездне — Джеронимо пришел не один. С ним был Лысый. С ним был Лысый. В руках у него был тяжелый кожаный предмет с холодной стальной фурнитурой.
— Твоя гордость всё еще мешает тебе дышать, Джиселла, — произнес Джеронимо, глядя на меня сверху вниз. — Наручников мало. Ты ведешь себя как человек, у которого есть воля. Мне это надоело.
Охранник навалился на меня. Я пыталась брыкаться, кусалась, извернулась и ударила его головой в челюсть — урок Чейза, сработавший на чистом рефлексе. Но я была слишком истощена.
Меня прижали к полу лицом вниз. Кожаный ремень захлестнулся вокруг моей шеи. Щелчок замка прозвучал как смертный приговор.
Ошейник.
Охранник отпустил ошеломленную меня, и Джеронимо подошел ближе. Его пальцы скользнули по ошейнику, проверяя плотность, заставляя меня вздрогнуть от прикосновения. К кольцу спереди он пристегнул короткую цепь.
— Теперь ты выглядишь правильно, — прошептал он, наклоняясь и натягивая цепь так, что ошейник врезался в горло, заставляя меня встать на колени, чтобы не задохнуться, — Ты — не Виннер. Ты — не Массерия. Ты — моя сука. И суки должны знать свое предназначение.
И он взял меня — прямо там, на коленях. Это не было похоже на секс. Это было методичное, холодное вскрытие. Его пальцы впились в бедра, оставляя красные следы, раздвигая ноги шире, чем нужно, заставляя мышцы растянуться до боли, а потом он вошел. Толчок пронзил меня, посылая волну агонии от низа живота вверх по позвоночнику. Боль была острой, жгучей, смешанной с ощущением полноты, что тело предательски приняло, несмотря на все.
Он двигался жестко, ритмично. Бедра врезались в мои с каждым толчком, кожа шлепала о кожу в отвратительном звучании, эхом отдаваясь в камере. Его руки скользили по телу слишком собственнически. Одна сжимала грудь, выкручивая сосок до боли, посылая электрические разряды вниз. Вторая вцепилась в волосы, дергая голову назад, заставляя шею выгнуться, и ошейник впился глубже, перехватывая дыхание, заставляя хрипеть. Запах его пота смешался с моим, тяжелый, мускусный, воздух сгустился от жара наших тел. Он не искал моего оргазма — это было завоевание, где каждый толчок глубже, грубее.
Я закрыла глаза, уходя в ту самую «пустоту», которой учил Чейз — его голос в голове шептал: "Тело — это просто оболочка. Они могут забрать плоть, но не разум". Я представляла себе холодный дождь в поместье Массерия — капли на коже, смывающие грязь, запах мокрой земли и апельсинов. Я не издала ни звука, даже когда боль стала невыносимой, когда его зубы впились в мое плечо, прокусывая кожу, оставляя багровый след, где кровь выступила теплыми каплями, стекая по спине.
— Кричи, — приказывал он, толкая меня сильнее. — Проси пощады. Назови мое имя!
Я молчала. Я закусила губу до крови, превращая крик в тихий хрип. Мое молчание было моей последней крепостью. И это приводило его в бешенство.
***
Безумие начало просачиваться в мои мысли тихо, как яд в вену — сначала шепотом сомнений, потом галлюцинациями, что стены сдвигаются ближе, сжимая пространство до размера гроба, где каждый вдох казался последним. Голос Джеронимо стал единственным звуком, который я понимала.
Он приносил еду — холодную, слипшуюся кашу в металлической миске, которую ставил на пол, как для собаки, и заставлял есть без рук, потому что мои запястья все еще были скованы наручниками или привязаны цепью к ошейнику.
— Ешь, сука, — говорил он, натягивая цепь, чтобы я наклонилась вперед, носом в миску, и лакала эту безвкусную жижу, чувствуя, как она липнет к губам, стекает по подбородку, смешиваясь с слюной и слезами. Крошки застревали в горле, вызывая кашель, но я глотала жадно. Мне нужны были силы, чтобы не умереть, чтобы противостоять, чтобы убить его.
Иногда Джеронимо стоял надо мной, наблюдая, его ботинок касался моего бедра, и если я медлила, он пинал миску ближе, заставляя кашу разлиться по полу, а потом приказывал слизывать с бетона — язык царапался о шершавую поверхность, вкус пыли и грязи смешивался с едой, вызывая рвотные спазмы, но я подчинялась, потому что голод был сильнее гордости, а отказ означал новые удары.
Промывание мозгов было ежедневным ритуалом. Он садился на стул напротив, иногда после "урока" с плеткой, ремнем или его членом, когда моя кожа еще горела полосами, и начинал говорить.
— Видишь, они забыли тебя, — шептал он, показывая фальшивые распечатки новостей на планшете, где Мэддокс якобы мелькал в клубах с множеством девчонок — длинноногих, с искусственными улыбками, — Он развлекается, Джиселла, заливает горе — или отсутствие горя? Алкоголем и новыми телами. А ты здесь, в грязи.