Этот мудак кончил мне в рот!
Горячие струи хлестнули по лицу, в рот, соленый вкус заполнил язык, вызывая тошноту. А потом закрыл рот своей ладонью, зажимая заодно и нос.
— Глотай, шлюха! — рычал он, а глоза горели салистким триумфом.
Я хотела выплюнуть, желчь подкатила, тело рванулось в спазме, но он зажал щеки сильнее, не давая вздохнуть, и мне пришлось проглотить — жидкость скользнула по горлу, жгучая, мерзкая, желудок скрутило тошнотой, слезы хлынули сильнее.
— Хорошая девочка,— прошептал он, отпуская меня, собирая остатки с моего лица своим пальцем и заставляя облизать их с его пальца, — Развлекайся со своей игрушкой.
Он ушел, оставив меня в этой позе. Униженной. Связанной. С плеткой внутри.
Я держала ее, пока силы не кончились, и она выпала с влажным звуком, оставив пустоту и агонию.
Ну, вот... теперь он накжет меня...
Идиотка! Он вытрахал твои мозги!
Серьезно? А я не заметила...
Очнись! И начни что-тоделать!
Хах... а как же ждать Мэддокса?
Но больше она мне ничего не ответила, оставив разбираться со всем самостоятельно.
Моя «дикая» часть, воспитанная в крови и порохе, медленно засыпала под гнетом истощения, но в глубине тлела искра — ненависть, что обещала: Я выживу. И уничтожу его.
***
Джеронимо вошел, шатаясь, пьяным не тем веселым, шумным опьянением, а тихим, опасно-сосредоточенным, как хищник перед прыжком. В его руке болталась бутылка дорогого виски, полупустая. Он покачнулся, но взгляд сразу впился в меня — в мою позу, в плетку, валяющуюся у меня между ног, в лужу подо мной.
Я пробыла в таком состоянии, неизвестно сколько часов. Мои мышцы ныли, спина болела, под веревками проступали кровавые потертости, и не удивительно, что я обмочилась. Черт, как же унизительно...
— О, посмотри на себя, моя маленькая шлюшка, — прохрипел он, сделал длинный глоток из бутылки, вытер рот рукавом и усмехнулся, шагая ближе, — Не справилась с заданием, а? Плетка выпала, и ты обоссалась, как щенок. Твоя киска жаждет наказания, да? Смотри, как она раскрыта, мокрая, ждет, чтобы я её наполнил... О, да, может, мне накачать тебя спермой по полной? Чтобы ты забеременела от меня. Достойное унижение для твоих Массерия — их шлюха, брюхатая моим ребёнком, носит в себе мою кровь, пока они там трахают других. Представь: твой живот набухает, а они даже не ищут. Ты будешь моей навсегда.
Его слова хлестнули по нервам, и отвращение скрутило желудок, подгоняя желчь к горлу.
Он резко дернул за цепь ошейника — металл врезался в шею, перехватывая дыхание, заставляя голову запрокинуться, колени врезались в бетон с хрустом, посылая волну боли по ногам.
— Ты всё еще смотришь на меня так, будто я — ничто, — прошипел он, наклоняясь ближе, — Двенадцать дней. Я сломал бы любого мужчину за три. В чем твой секрет, Джиселла? В этой побрякушке у тебя в голове? Или в твоей мокрой дырке, что все еще сжимается, когда я внутри?
Он схватил меня за волосы, дернул вверх, заставляя встать на колени в этой позе, тело выгнулось. Он достал из кармана маленькое зеркало — грязное, потрескавшееся — и поднес к моему лицу, заставляя смотреть. Я не узнала ту женщину, что смотрела на меня. Худая, с ввалившимися глазами, покрытая синяками и коркой грязи, ошейник впившийся в шею, как клеймо, волосы спутанные, лицо в потеках слез и спермы, тело обнаженное, уязвимое, с красными полосами от веревок и плетки.
Это не я.
Это была я, сломленная, униженная.
— Ты — ничто! — закричал он, и его рука врезалась в мою челюсть.
Я упала, но он не остановился. Ярость, копившаяся в нем от моей стойкости, выплеснулась наружу. Он бил меня ногами — по ребрам, где кости протестующе хрустнули, посылая волну боли в грудь; по бедрам; по животу. Я свернулась в клубок, насколько позволяли веревки, пытаясь защитить голову руками, но удары были повсюду.
— Я заставлю тебя чувствовать! — рычал он.
В его глазах было не вожделение, а жажда уничтожения — он схватил меня за бедра, пальцы впились в кожу до синяков, перевернул на спину, веревки натянулись, заставляя ноги оставаться разведенными, и взял с такой силой, что я услышала, как что-то внутри меня протестующе хрустнуло — толчок пронзил, как нож, разрывая ткани, боль хлестнула от таза до горла, горячая, ослепляющая. Это не было насилием в обычном смысле — это была попытка разорвать меня надвое, стереть в порошок. Его движения были резкими, дикими, лишенными ритма — бедра врезались в мои с такой яростью, что тело сотрясалось, ошейник душил при каждом толчке, воздух входил хрипами, внутри все горело, как будто он рвал меня изнутри. Запах виски и пота обволакивал, его руки скользили по телу — сжимали грудь, царапали ногтями по животу, оставляя красные следы, его зубы впились в плечо, прокусывая до крови.