Боль... Она была повсюду. Она ослепляла.
В какой-то момент я почувствовала странный, горячий толчок глубоко внутри живота. Резкая, спазматическая боль, похожая на удар ножом, прошила меня от таза до горла.
— А-а-а-а! — этот крик наконец вырвался из меня. Настоящий. Полон агонии.
Джеронимо замер на мгновение, его лицо исказилось в торжествующей гримасе — он наконец добился крика. Но он не остановился. Он продолжал толкать, игнорируя то, как мое тело начало биться в конвульсиях под ним.
Я почувствовала, как по бедрам потекло что-то горячее. Слишком много жидкости. Запах крови — густой, металлический, удушающий — заполнил камеру.
— Кровь... — прохрипела я, теряя фокус.
Живот скрутило такой судорогой, что я выгнулась дугой. Перед глазами поплыли черные пятна. Я видела, как Джеронимо отстранился, его руки были красными. Его глаза расширились, но в них не было раскаяния. Только холодный интерес.
— Ты вся течешь, Джиселла, — его голос доносился до меня как сквозь слой ваты. — Видимо, я всё-таки нашел твой предел.
Мир начал меркнуть. Последнее, что я помнила — это багровая лужа на сером бетоне, которая становилась всё больше и больше. И холод. Невероятный, космический холод, сковывающий мои внутренности.
Я отключилась, погружаясь в благословенное небытие, где больше не было ни ошейника, ни боли, ни Джеронимо.
Глава 49. Мэддокс
Меня разрывало на хуй от того, как медленно тянулось это проклятое время, словно вечность решила поиздеваться надо мной, растягивая каждую секунду в бесконечную пытку. Мое терпение рвалось на куски, как гнилая тряпка, с каждым движением стрелки на этих долбаных часах, что тикали в моей голове, как бомба с замедлителем.
Собрание должно было стать простым дерьмом — началом сборов, полной подготовки к операции по спасению этой чертовой заложницы, заодно и к смерти тех ублюдков, кто посмел ее тронуть. Но, блядь, какими же медлительными стали эти идиоты? Можно ли вообще приравнивать их к спецотряду мафии, когда они копошатся, как черви в дерьме? Я сидел здесь, сжимая кулаки до хруста, чувствуя, как вены на руках вздуваются от ярости, а они жуют сопли, обсуждая планы, как будто это не моя женщина там гниет.
Джиселла...
Моя маленькая девочка сейчас в логове этого подонка Кансио, и я знаю, сука, знаю лучше всех, что они могут с ней делать. Не просто пугать — нет, эти твари не остановятся на угрозах. Я видел это дерьмо слишком часто. Они будут ломать ее, медленно, наслаждаясь каждым криком. Перед глазами вставали образы — не те милые фантазии о дрожащей девочке под дождем, а реальное мясо. Ее тело, прижатое к холодному бетону, руки скованы, а эти ублюдки рвут на ней одежду, впиваясь в кожу, оставляя синяки и кровь. Они будут трахать ее, грубо, безжалостно, заставляя корчиться в боли, шепча в ухо, что она — их вещь. А потом пытки: сигареты на нежной коже, ножи, царапающие бедра, вода, что душит, или просто кулаки, разбивающие лицо до неузнаваемости. Она сильная, моя Джи, но мафиози вроде Кансио знают, как сломать даже сталь — они сделают так, что она будет молить о смерти.
И она пошла туда, чертова дура, слишком храбро, думая, что сможет переиграть этих зверей. Я научу ее, когда вытащу, что с мафией не играют в эти тупые игры.
Мысли о том, что я не рядом, не разрываю глотки тем, кто к ней прикоснулся, терзали меня, как острие ножа, блуждающее по оголенной коже, разрезающее слой за слоем. Адреналин кипел в венах, подстегивая невыносимое желание бросить всех этих мудаков и рвануть вперед одному. Пусть они станут подмогой — я сам вырву сердце Кансио, заставлю его жрать собственные кишки, пока он будет молить о пощаде. Каждый, кто тронул ее — хоть пальцем, хоть взглядом, — умрет медленно. Я сломаю им кости, вырву глаза, заставлю почувствовать, что значит посягнуть на мою женщину.
— С каждой нашей встречей ты выглядишь все хуже, союзник, — произнес Маттео, появляясь в гостиной моего дома с таким выражением лица, будто он только что увидел призрак.
Его внимательный взгляд пронесся по всему моему телу, отмечая по истине плачевное состояние. Я все еще не оправился от тех недель, что провел подле Феникса, как Джиселла одарила меня новой головной болью. Как только я достану эту девчонку, привяжу к собственной постели и запру на замок.