Первое убийство — это момент, который остается с тобой навсегда. Помню, как ярость текла по венам расплавленным металлом, выжигая все лишнее. Не выбор, не решение — просто реакция. Я не думал о последствиях, только хотел, чтобы они заплатили. Их кровь на руках казалась не жидкостью, а порохом, и каждый удар сердца детонировал новую тьму внутри.
Мне не было стыдно. Не было жаль. Я сделал то, что должен был, и спал после этого спокойно, зная, что мир стал чище без этих тварей.
Но последствия приходят не сразу. Они во снах — не крики жертв, а её лицо, маленькое, зареванное, когда она узнала, что я сделал. В миражах, где я вижу, как она смотрит на меня с той же пустотой, что теперь в её глазах. Кровь не кристаллизуется под ногтями — она просто смывается, но память остается.
Ты привыкаешь убивать, или ломаешься. Я привык. Но не хотел, чтобы она привыкала, чтобы её руки знали вкус чужой крови, чтобы кошмары терзали её ночами.
— Сломаешься — соберу, — шепчу я, целуя её веко, где пульсирует синева от бессонных ночей и ударов. Но не говорю, что осколки будут резать нам обоим, что собирать буду кинцуги со свинцом вместо золота.
Сталь упала с хрустальным звоном, коснувшись пола — «Глок» выскользнул из её ладони. Звук был таким легким, подтверждая мои догадки о пустом магазине. Она продолжала хвататься за него, как за иллюзию безопасности и контроля.
А потом — жест, от которого сжалось всё внутри. Её левая ладонь легла на живот, словно Джиселла пыталась укрыть себя от всего, что происходило вокруг, доверяя всю оставшуюся безопасность мне.
Потрескавшиеся и безжалостно покусанные женские губы сжались в тонкую линию, пока Джи обдумывала мои слова. Ее тело заметно расслабилось, и в этот момент мне безумно хотелось поцеловать ее, грубо, глубоко, заставить забыть этот отрывок её жизни в небытии, стереть его следы своим телом, своим вкусом, заполнить её собой, чтобы она стонала только от меня. Она выглядела потрепанной и потерянной, и мне хотелось вернуть ей хотя бы частичку прежней невинности, той огненной девочки, что дразнила меня в постели.
Она не рыдала, не тряслась от страха и не теряла сознание от стресса, хотя никто бы не осудил ее за это. Теперь в ней была стойкость, которая пугала и восхищала меня одновременно.
— Ты потрясающая, — выдохнул я, заставая ее врасплох, поднимаясь по ступеням, едва освещенным мягким приглушенным светом.
Зеленые глаза расширились, поймав меня в сеть из тысяч «почему», что крутились в ее прекрасной головушке. На мгновение ее губы приоткрылись, она собиралась что-то сказать, может, огрызнуться, как раньше, с той дерзкой искрой, что заводила меня, но слова застряли в горле, вырвался только слабый выдох, хриплый, надтреснутый. Слабое качание головой стало единственным ответом.
На основном этаже уже было довольно тихо. Бар пах свежей кровью и пороховой гарью — сладковатый коктейль, перебивающий вонь бурбона. Солдаты проверяли всевозможные углы и тайники. Живые члены Коза Ностры связанные сидели в самом углу под присмотром нескольких солдат. Лица превратились в кровавые фрески: выбитые зубы как жемчужины в цементе, ногти, приколоченные к полу зажигалкой. Один из солдат провел лезвием по щеке самого молодого, следя, как капли стекают в воротник.
Гора трупов росла у входа — мясная пирамида из восемнадцати тел, или больше.
Чейз снял перчатку, медленно облизывая сустав со шрамом. Он нагнал нас на лестнице. Его глаза отражали пламя зажигалки, поднесенной к промасленной тряпке:
— Сожжем это дерьмо до пепла.
— А потом я переверну весь Нью-Йорк. Каждого ублюдка, кто дышал в её сторону, вырежу как гнилой нерв.
Поток прохладного декабрьского ветерка обдал наши тела, стоило нам покинуть бар и оказаться на улице. Джи задрожала в моих руках, ее тело вжалось в мое в попытке согреться. Она всегда мерзла. Я покрепче обхватил ее плечи, завернутые в тонкую изорванную рубашку и куртку Чейза, что он накинул на нее в баре.
Так же, как в прошлом...
Только теперь убийцей стал не я, а она...
Только теперь я уничтожал себя не за тягу к убийствам, а за беспомощность...
Кевин распахнул дверь внедорожника с такой силой, будто хотел вырвать ее из петель. Я бережно опустил Джиселлу на заднее сиденье, но она не сразу отпустила меня. Ее ногти впились в мою шею сильнее, будто подсознательно она боялась отпустить. Это только сильнее подпитывало мою внутреннюю ярость. Меня удерживала только она.
Я едва сдерживал рычание, когда солдаты за спиной перешептывались, разглядывая ее окровавленную рубашку, ее босые ноги в грязи и крови.