Глава 53. Мэддокс
Я уже довольно долго стоял перед больничной палатой своего близнеца, как проклятый страж у врат ада. Стекло в двери запотело от моего дыхания. За ним, в полумраке палаты, освещенном только тусклым светом мониторов и ночника, сливались силуэты — мой брат, обвитый бинтами как мумия, его тело все еще в шрамах от того дерьма, что с ним сделали, и она, моя Джиселла, прижатая к нему, как будто он был единственным якорем в этом мире.
Они спали — или притворялись, — её тело вжалось в его, ноги переплелись под одеялом, как будто боялись отпустить друг друга даже во сне. Их лица были спокойными, но я знал, сука, знал лучше всех, что за этой безмятежностью скрываются страхи и переживания.
— Как она? — спросил Анастасио, заглядывая в маленькое окошко больничной палаты.
Моему брату с каждым днем становилось все лучше. Его синяки сходили. Швы постепенно снимали. Больше ему не нужен был гипс на руке. Хотя грудь ему все еще периодически бинтовали в месте, куда ему выпустили пулю. Все его анализы говорили о выздоровлении, и Джулия была наконец в состоянии нормально отдохнуть в соседней палате для родственников. Домой она все еще отказывалась возвращаться.
Когда мы привезли Джиселлу сюда, она тут же прилипла к моему близнецу. Никс прижимал ее к себе, хватал за побитое лицо и с тревогой осматривал его. Его пальцы дрожали на ее синяках от удушья вокруг шеи, на полосах от плетки на плечах и руках, на порезах, что кровоточили под коркой. Она на перебой оглядывала его искалеченное тело и возмущалась его заботе о ней, когда он сам был в плачевном состоянии. Их связь была настолько сильной, что даже в этой тяжелой ситуации они находили утешение друг в друге.
В конечном итоге она позволила Джулии осмотреть себя, взяв с Феникса какое-то обещание. Я заметил, как она нервно сжимала его руку. Ее нога, слава Богам, оказалась просто вывихнутой, а не сломанной, хотя хромота была заметной от внутренних разрывов и боли внизу живота. Сотрясение мозга. Многочисленные синяки от удушья украшали шею — фиолетовые, в форме пальцев, полосы от плетки на спине, бедрах и руках — красные, набухшие, с рваными краями, где кожа лопнула; порезы на руках и боках, свежие, от ножа или осколков.
Чейз сразу сказал, что это не побои, а следы от схватки. Она дралась, как львица, ломая их, пока не сломала себя. Единственное серьезное — глубокие внутренние разрывы внизу живота от грубого насилия, что заставляли ее морщиться при движении, и затянувшаяся рана на боку от ножа, что она, наверное, получила в борьбе.
И будь я проклят, если не узнал в этой ране следы от того, как она вырывалась — или мстила.
Мы спрашивали об этом, но она отказалась рассказывать нам хоть что-то. Вместо этого переключилась на Феникса. Осматривала его снова, трогала. Ее пальцы дрожали, проходясь по рваным клокам его волос. Никс плакал и извинялся перед ней. Винил себя. Просил не бросать его. Обещал, что волосы отрастут, что он снова будет красавчиком, каким был. Так они оба и отключились от переизбытка чувств.
А у меня сердце разрывалось за обоих...
— Я... Черт, я, блядь, не знаю, как она, — выпалил я, привалившись лбом к двери.
Все мои мысли вихрем крутились вокруг этой парочки. Один чуть не умер по собственной глупости, а вторая... по собственной храбрости. Два придурка, от которых зависела моя жизнь. И я, блядь, был без малейшего понятия, как они чувствовали себя на самом деле. Что происходило в их головах? Как они решали, чем думали?
— Чезаре доложил, что она убила Джеронимо Кансио, не моргнув и глазом, и всех там, — Анастасио по-отцовски сжал мое плечо.
— Да, она убила его на моих глазах, но... блядь... Она же... Она, как белоснежная чистая роза, которая внезапно извалялась в крови...
Анастасио усмехнулся — тихо, с той отцовской иронией, что всегда бесила меня, будто только что услышал шутку, которую я не понял.
— Порой мне кажется, что вы с Никсом меняетесь сознаниями, — весело отозвался он, словно не видел в этом абсолютно никакой проблемы, — Она девушка, выросшая в окружении мафиози, под нашей защитой. Это не значит, что она не умеет или не знает, как убивать.
Я хотел возразить — рявкнуть, что она не должна была, что это моя вина, что я не защитил, что теперь она сломана, в крови по локти, с пустыми глазами и шрамами внутри, что не заживут, — но Анастасио продолжал, не замечая, как мои мысли метались в хаосе, или замечая, но не давая вставить слово, его взгляд задержался на Джиселле, уютно устроившейся в объятиях Феникса.
— Раз ты назвал ее розой, — его голос стал более серьезным, — То должен понимать, что у таких цветов есть шипы, а у некоторых они еще и ядовитые, — его взгляд нашел меня и хмуро оглядел мое лицо, — Чезаре докладывал мне результаты каждой их тренировки.