— Посмотри на меня, — хрипло приказал я.
Я хотел, чтобы она ушла оттуда навсегда, чтобы больше никогда не возвращалась в ту тьму, чтобы во мне она видела только меня — мою ярость, мою зависимость, мою власть. Она принадлежала мне.
Джи медленно обернулась, и в ее глазах плескались искры безумия и такой глубокой боли, что мне захотелось вырвать себе сердце. Ее взгляд впился в меня, дрожь пробежала по её телу, видимая, мелкая, но она не отступила.
— Что тебя беспокоит? — прорычал я, подходя вплотную, мои пальцы коснулись её шеи — там, где фиолетовые пятна от его пальцев кричали о насилии. Она вздрогнула и прикусила губу, чтобы сдержать себя.
— Они повсюду, Мэдс, — прошептала она, и её руки мелко задрожали, касаясь плеч. — Его руки. Его запах. Он... он оставил на мне свое клеймо. Я чувствую его кожу на своей. Даже сейчас.
Её слова хлестнули, словно по открытой ране, и я зарычал тихо, низко, чувствуя, как зверь рвется наружу, готовый разорвать призраков, что жрали её изнутри.
— Сотри его, — ее голос сорвался на мольбу. — Мэддокс, умоляю. Перекрой его болью. Своей болью. Сделай так, чтобы я помнила только тебя.
Это сломало меня — ее мольба, ее дрожь, ее тело, что прижималось ко мне, холодное снаружи, но горячее в глубине.
Тишина палаты взорвалась стуком спины Джиселлы о стену. Я прижал её к холодной поверхности с такой силой, что штукатурка осыпалась за её головой мелкой пылью. Мои губы впились в её шею — прямо в те самые синяки. Я не целовал — я метил. Я кусал её кожу, чувствуя вкус соли и металла, перекрывая след труса следом хищника. Она отвечала укусом в плечо. Боль пронзила меня острой волной, смешавшись с восторгом, что хлестнул по венам, как адреналин перед убийством.
— Холодная? — хрипло засмеялся я ей в пульсирующую вену, срывая с неё больничную рубашку одним рывком. Ткань затрещала, сдаваясь, обнажая её израненное, но божественное тело. — Ты горишь, Джи. Горишь, как грех в исповеди.
Под рубашкой не было ничего. Только её кожа — карта его жестокости. Полосы от плетки на бедрах, порезы, гематомы. Я смотрел на это, и моя ярость превращалась в чистый, концентрированный свинец.
— Никто больше не коснется тебя, кроме меня, — шептал я, покрывая её плечи и грудь засосами, которые завтра станут багровыми щитами против её кошмаров. — Я выжгу его из твоей памяти.
Её ноги сомкнулись на моих бёдрах, пятки врезались в поясницу, требуя близости, требуя обладания. Я прижал ее к стене, не отрываясь от ее сладких губ ни на миг. Ее тело выгнулось, холодная кожа контрастировала с моим жаром, но внутри она пылала — я чувствовал это в ее дыхании, прерывистом, хриплом.
“Не могу принять это... не сейчас” — ее слова фоном кружились в моей голове, пока я поглощал ее пухлые губы, пальцы впивались в кожу, оставляя новые синяки на старых, её стоны — тихие, хриплые — вибрировали в моей груди, разжигая огонь. Она была мне нужна. Безумно сильно.
— Звучит, как предложение.
— Кажется, ты сделал мне его в вечер своего возвращения.
— Когда это?
— Когда подарил свою фамилию.
Её смех эхом отзывался в каждой клеточке моего мозга, как сладкая мелодия, заполняющая пространство вокруг нас.
Каждое движение, каждый поцелуй становились всё более интенсивными, и я не мог насытиться её присутствием.
Такая Джиселла была немного в новинку, и это пробуждало во мне небывалое возбуждение. Её доминантность, с которой она относилась ко мне, словно играла на струнах моего желания. Я не мог оторвать взгляд от её глаз. Её губы прильнули к моей шее, оставляя теплые долгие поцелуи, и я уже не сомневался, что завтра у меня будут заметные засосы, как напоминание о нашей страсти.
Порой она прикусывала мою кожу, и эта сладостная боль проносилась по всему моему телу, вызывая мурашки. Я ощущал, как её дыхание становится всё более горячим, как будто она могла расплавить меня своим теплом. Каждый ее поцелуй был как искра, разжигающая пламя, и я понимал, что не смогу устоять перед её чарами.
Моя кровожадная погибель...
Мы рухнули на кушетку, и пружины заскрипели в такт нашему дыханию. Каждый поцелуй был битвой — губы сливались, расходились, кусали снова. Я сорвал остатки рубашки с неё. Ее тело в синяках, полосах, порезах, но красивое, мое. Её кожа бледная, соски затвердели от холода и желания, между ног — влажная, готовая, несмотря на боль внутри.
—Ты… моя, — прошептал я, но она перевернула меня, пригвоздив к спинке.