Прости меня...
Непонимание отражалось в его глазах, когда мы отстранились друг от друга. Я видела, как в его взгляде мелькнула надежда, и это было одновременно прекрасно и ужасно. Никс крепко сжал меня в своих объятиях, его теплая рука скользнула по моей спине, вызывая мурашки, но в то же время напоминая о том, что я не могу оставаться здесь. Я хотела подарить ему надежду, а не раскрыть правду, но кем был этот парень...
— Нет, не уходи, — его ладони крепко сжали мою оголенную кожу, и я почувствовала, как его сердце бьется в унисон с моим. — Ты не можешь поступить так снова. Пообещай мне, что всегда будешь с нами. Пообещай, что еще станцуешь со мной, апельсинка. Прошу...
Я слушала его прерывистый шепот, и где-то глубоко внутри меня все переворачивалось, как будто я стояла на краю обрыва, готовая упасть в бездну. Где-то в глубине, под грудой трупов и клятв, шевелилась та Джиселла, что верила в сказки. Та, что хранила билеты в кино и засушенные цветы из сада. Я придушила ее, ощущая, как платье впитывает несуществующие слезы вместо крови и болезненно давит на живот. Она бы разревелась. Она бы не смогла скрыть свои чувства, но я была не той девушкой. Я знала, что должна сделать то, что считала правильным, даже если это означало обмануть всех, чтобы сбежать.
Новая Джиселла просто улыбнулась.
— Глупыш, конечно, — мой голос был ровным и сладким, как патока.
Обещания в нашем мире пахнут бензином. Один щелчок зажигалки — и от них останется только вонючий дым.
Я целовала его снова, чувствуя, как внутри меня что-то окончательно обрывается.
Лилия на краю обрыва — уже мертва. Она просто еще не упала.
***
Лимузин плыл по ночному Нью-Йорку, словно черная акула, разрезающая толщу океана. Внутри пахло дорогим парфюмом, выдержанным виски и тем особенным озоновым запахом, который всегда предшествует буре. За стеклом мелькали неоновые всполохи, отражаясь в зрачках Анастасио, как искры в бездне. Его голос, низкий и вязкий, словно дым сигарного клуба, заполнил пространство:
— Знаешь, кто такая маккоя, Джиселла?
Я прижалась к холодному стеклу, чувствуя, как его взгляд скользит по моей шее, будто лезвие, готовое оставить шрам. Город за окном превратился в калейдоскоп теней — старые призраки в такт сердцебиению бились в висках. Я покачала головой, не в силах оторвать взгляд от его хитрого прищура.
— Крошечная змейка. Красивая, как грех. Но стоит ей укусить… — Он сделал паузу, и в этой тишине я услышала, как бьется сердце Мэддокса, — Мышцы парализует за секунды. Укус — сладкий, как поцелуй. Смерть — тихая, изящная.
Холодок пробежал по спине, вызывая мурашки. В его словах звучала угроза, но и некая таинственная привлекательность, как в темном переулке, манящем своим запретным светом.
Все это было лишь образом грозного мафиози. Он играл для своих людей, для врагов. Ему, как лидеру Падших, просто нельзя было показывать свои слабости. Каждая его фраза — это шахматный ход в игре, где ставки были высоки, а проигрыш означал смерть.
— Зачем ты мне это рассказываешь?
— Потому что ты маккоя, — его взгляд становится проницательным, а губы скривились в подобие улыбки, — С тех пор, как ты вернулась, мои солдаты называют тебя именно так. Что-то вроде псевдонима.
Мои ногти впились в кожу ладоней от поселившихся подозрений. Он знал. Знал о том, что именно произошло в тех катакомбах, как сильно я дрожала с окровавленным ножом, прижимая руку к болезненному животу, как мои слезы смешивались с чужой кровью, когда во имя собственного спасения я стала убийцей. Знал, что я потеряла…
Я бросила быстрый взгляд на Мэддокса, но он был занят наблюдением за своим отцом. Мое внимание вернулось к Анастасио, который как будто подтверждал мои мысли легким кивком. Мурашки побежали по моей спине, от его стальных глаз на моем животе. На мгновение — всего на секунду — он опускает свою маску, показывая крупицы отцовского тепла.
— Как Патрошитель Эм или Фанзи? — Мэдс дернулся рядом со мной от произнесенных мною слов. Анастасио с его хитрой ухмылкой кивнул, продолжая свои наблюдения за мной, — Хочешь сделать меня частью мафии?
Мэддокс рядом со мной буквально окаменел. Его пальцы впились мне в бедро — пять точек боли, пять немых «нет». Анастасио откинулся на кожаном сиденье, высветив шрам на скуле — бледную змею, застывшую в вечной улыбке.