— Возможно, ты сама этого захочешь, — тихо произнес Анастасио, его слова звучали как предостережение, как вызов, и я не могла не задуматься о том, что это могло означать.
Глава 56. Валери
Никогда бы не подумала, что попаду на столь роскошный благотворительный вечер семейства Джоневезе. Воздух здесь был таким густым от запаха лилий, дорогого табака и женских духов. Это был не просто банкет — это был парад хищников, затянутых в шелка и смокинги.
Подобные приемы Джоневезе устраивали чуть ли не каждый день. Это была их сцена, на которой они демонстрировали свои безупречные лица прессе и выставляли напоказ свое могущество. Об этих вечерах шептались все, но вход сюда был разрешен лишь избранным — тем, чей статус измерялся не только нулями на счету, но и степенью вовлеченности в особые дела города.
Я видела людей из правительства, крупных бизнесменов, военных и других медийных людей из спецслужб. Все они были деталями одного огромного механизма, обеспечивающего правление в Нью-Йорке.
И я глубоко сомневалась в том, что Хиксы вообще как-то связаны с миром организованной преступности, не то, чтобы помогать им.
Моя дружба с близнецами Массерия не в счет.
Тем не менее, я здесь, в этом сверкающем зале, полном блеска и лоска. Хрустальные люстры дрожали под высоким потолком, рассыпая тысячи ледяных искр на мраморные колонны, обвитые черными орхидеями. Эти цветы казались мне траурными венками на этой ярмарке тщеславия. Мои каблуки с каждым шагом впивались в ковер с вытканными гербами семей Пятерки.
Этот зал своим вызывающим богатством не уступал особняку Массерия, а в чем-то даже превосходил его своей холодной, бездушной монументальностью.
Среди толпы я заметила чету Виннер. Родители Джи-Джи. Они парили в этом блестящем болоте, как два утенка, отчаянно пытающихся не утонуть, но с каждым движением лишь глубже погружающихся в тину. Мать Джи ловила на себе притворно-восхищенные взгляды в платье от Dior прошлогодней коллекции — здесь, в месте, где мода устаревала быстрее, чем допивался бокал шампанского, это было клеймом ущербности.
«У гадких утят родился прекрасный лебедь» — так говорили о Джи в медиапространстве. Она была феноменом. Ее фотографии гуляли по сети. Многие СМИ следили за ее аккаунтами, ловили каждое слово, а она отказывалась давать интервью и участвовать в политической жизни отца. Все восхищались ее игрой в театре, и многие даже спонсировали нашу школу, лишь бы поглядеть на нее.
Она нравилась всем — ее родители никому.
Пока она оставалась недосягаемой бабочкой, вольной делать, что ей заблагорассудится, мистер и миссис Виннер были назойливыми пчелами, , пытающимися подмазать всех своим прогнившим медом.
Я видела, как пальцы миссис Виннер сжимают тонкую ножку бокала. Суставы побелели, кожа натянулась на костяшках, словно она держала не хрусталь, а острое лезвие, вонзающееся в ладонь. Её муж стоял чуть поодаль, в кругу мужчин с пустыми глазами. Он кивал, улыбался невпопад, отчаянно пытаясь казаться «своим», но в его осанке читался лишь страх быть изгнанным из этого круга.
Интересно, была ли моя подруга где-то поблизости или снова ошивалась где-то со своими любимчиками?
При мысли о Джи в груди болезненно кольнуло. Мы так и не поговорили с ней о том, что произошло. Все так быстро навалилось. Сначала Никс перешел кому-то дорогу. Это было вполне в порядке вещей, но мне никто не сказал, насколько все было плохо, что этот придурок был присмерти. Я узнала обо всем, когда Джи-Джи прислала мне сообщение поздней ночью. Там было что-то вроде: «Мне нужно будет ненадолго уехать. Прости...». Ни один из близнецов не брал телефон, когда я звонила, вот мне и пришлось пойти к тому, кто... не бросит меня...
Она пошла спасать этих придурков — Массерия. И когда я подумала, что Джи может и не вернуться... я сорвалась на только что очнувшегося Феникса...
Нет, конечно, так ему и надо, но все же...
Внезапно гул голосов в зале притих. Бежевый зал, разделенный на зоны — от шведских столов с заоблачными деликатесами до мягких лаунж-зон, — замер. В центре зала, на широких лестницах, ведущих на второй этаж, появились главные хищники вечера. Семья Джоневезе.
Их выход был обставлен с театральным пафосом. Глава семьи шел впереди — его походка была тяжелой, уверенной, походкой человека, который владеет этим городом по праву сильного. Его дети и приближенные следовали за ним тенью, их взгляды сканировали толпу. Я почувствовала, как по коже пробежал мороз, а волоски на руках встали дыбом. Напряжение в зале стало почти осязаемым, физически давящим на грудную клетку.