— Ну, почему же, — Джулия весело обвела взглядом присутствующих мужчин, которые явно чувствовали себя неуютно под прицелом её слов. — Старший где-то тут, а младшенький... — она сделала паузу, глядя на Паоло с неприкрытым издевательством, — Младшенький действительно тебя не уважает. Я-то знаю, где мои дети и то, что они живы.
Такая очевидная провокация была грубой, как удар под дых, и сработала безотказно. Паоло Кансио, потеряв последние остатки самообладания, дернулся вперед.
— Ах ты, дрянная женщина! — взревел он, занося руку.
Но Анастасио и Мэддокс мгновенно перекрыли ему кислород, шагнув навстречу и выставив плечи. Валерио Джоневезе железной хваткой вцепился в плечо своего консильери, дергая его назад.
— Успокойся, Паоло, — процедил Дон Джоневезе, и его голос был холоднее льда в морге. — Не здесь.
Всеобщее внимание зала было приковано исключительно к нам. Оркестр сбился с ритма и замолк.
Женщины недовольно и зло перешептываются и прожигают меня своими взглядами, их браслеты звенят, как змеиные погремушки. И это так весело, что заводит, и я оглядываюсь на них, показываю рокерскую “козу” и высовываю язык в знак собственного превосходства.
Этот жест был пощечиной всему их «благородному» обществу. Мэддокс тихо рассмеялся — сухой, вибрирующий звук, — и его рука на моей талии сжалась чуть сильнее, призывая к самоконтролю.
И это он делает!?
Мамины пальцы впились в лацкан отцовского пиджака с такой силой, что ткань жалобно затрещала. Они стояли там, два перелетных журавля, по глупости залетевших в волчье логово. Отец дрожал мелкой, позорной дрожью, и я видела, как капли пота скатываются по его вискам. Они были здесь чужими. И им нужно было исчезнуть прямо сейчас, пока небо не обрушилось на эту крышу.
Паоло Кансио шагнул ко мне. Его дыхание, пропитанное коньяком и застарелой злобой, обдало моё лицо.
— Где мой сын, шавка неблагодарная? — его слова упали между нами, как отрубленные пальцы на холодный мрамор. Его рука дрожала у рукояти ножа, но Анастасио лишь усмехнулся.
— Ох... — с наигранной печалью я прикрыла губы правой ладонью, на которой красуется фамильное кольцо Массерия.
Одной из пяти семей в Нью-Йорке изначально была как раз-таки семья Массерия, которую возглавлял Джузеппе Массерия — прапрадедушка Анастасио. Это кольцо — реликвия, выкованная из золота, добытого в боях, и слез жен, оплакивающих измену. Его подарили Кармеле, единственной любви Джузеппе, когда он вырезал её семью, чтобы она принадлежала только ему. С тех пор кольцо переходило к тем, кто смел любить сквозь кровь и предательство. Анастасио надел его Джулии в ночь, когда она решила оставить свою семью, связанную с мафией ради неопытного мальца, пожелавшего вернуть величие своей фамилии. Она отдала это кольцо Мэддоксу, как первому сыну, решившему связать себя узами брака.
И теперь оно сияло на моей руке — девчонке, которую Джоневезе считали грязью.
Лука, стоявший за спиной отца, отшатнулся от моего тона и манеры речи. В катакомбах он видел и слышал совершенно другую Джиселлу — слабую, солящую о пощаде. Его плечо задело вазу, и белые лепестки лилий посыпались на пол, как свадебный дождь над разрытой могилой.
Кольцо было маленьким трюком, чтобы позлить всех здесь присутствующих, поскольку ни один Джоневезе не смог его заполучить. После того, как один из родственников отрекся от Джузеппе и прогнал всех Массерия из Большого яблока, а семью переименовали в Джоневезе, они навсегда лишили себя наследств прямой линии.
— Ты, должно быть, не понял, Паоло, — я вышла из-за спины Мэддокса, сокращая дистанцию до пистолетного выстрела. — Джеронимо «Каго» Кансио пал за свои грехи. И пал он от руки этой самой девушки.
Я указала на себя, и мой голос, чистый и звонкий, разлетелся по залу. Жена Паоло вскрикнула где-то в толпе. Моя мать «ойкнула», прячась за спину отца, а Джулия подхватила мой смех — холодный, торжествующий.
— Твой сын плакал, как брошенный щенок, когда я отрезала ему пальцы один за другим, — прошипела я, наслаждаясь тем, как лицо Паоло становится багровым. — Он звал тебя. Говорил, что папочка придет и спасет его. Но папочка пил виски в Нью-Йорке, пока его наследник захлебывался собственной кровью.
Паоло взревел и рванулся вперед, опрокидывая столик с напитками. Но Анастасио среагировал быстрее. Его нож с глухим стуком вонзился в столешницу в паре сантиметров от руки Кансио. Валерио Джоневезе, сохраняя пугающее спокойствие, медленно положил ладонь на рукоять своей «Беретты».