— О, боже, детка, — усмехнулся он, и этот контраст между его спокойным голосом и свистящими пулями вокруг был просто безумным. — Кажется, место и время сейчас совсем не подходящие для стриптиза.
Я замахнулась, чтобы влепить ему пощечину за это несвоевременное кокетство, но Николас перехватил мою руку в воздухе. Его лицо мгновенно стало каменным.
— Прошу, не веди себя так легкомысленно, — его голос стал низким, как гул надвигающегося шторма.
Он указал взглядом на мою кисть, которая едва не высунулась из-за края стола. Одно лишнее движение — и я бы осталась без пальцев. Его мозолистые, испачканные в гари пальцы на секунду нежно погладили мое запястье, прежде чем отпустить. Это было краткое извинение за грубость и клятва в одном жесте.
Николас перехватил подол моего платья. Я видела, как напряглись мышцы на его руках, когда он резко дернул ткань в разные стороны. Звук разрывающегося шелка был похож на выстрел и заставил меня вздрогнуть. Он передал мне длинный кусок ткани.
Наши пальцы встретились. Его — шершавые, пахнущие металлом и смертью, мои — ледяные и дрожащие от озноба.
— Поторопись, Вэл, — бросил он, снова вскидывая пистолет и выглядывая из-за укрытия.
Я не ответила. Я просто начала туго забинтовывать плечо Джиселлы, чувствуя, как Николас снова придвинулся ближе, создавая вокруг меня защитный барьер из собственного тела. Он был напряжен до предела — я чувствовала, как вибрирует каждый его мускул. Он ненавидел то, что я здесь. Он ненавидел то, что я видела его таким. Но больше всего он ненавидел то, что даже сейчас, среди крови и трупов, он хотел меня так же сильно, как и в ту ночь.
Пальцы впились в ремень на его талии, ощущая под кожей стальные мышцы, скрытые под слоем холодной кожи.
Николас обернулся медленно, как пума, прерванная пиршеством — каждый мускул напряжен, взгляд сужен до опасных щелочек. Его улыбка сверкнула осколком льда, вонзившимся мне в грудь. Острая, обжигающая холодом, но уже тающая под жаром моего судорожного дыхания.
— Куда ты собрался? — вырвалось резче, чем я планировала.
Я дернула его за ремень назад, и моя ладонь соскользнула с пряжки, задев через тонкую ткань рубашки шрам на его животе — длинный, неровный, свидетельство жизни, о которой я знала только из криминальных сводок. Этот контакт обжег пальцы.
Николас среагировал мгновенно. Он прижал меня к стене так стремительно, что мой затылок глухо ударился о бетон. Боль на секунду ослепила, смешиваясь с его тяжелым, рваным дыханием. Стол-укрытие дрогнул от очередного попадания пули, дерево жалобно хрустнуло, но Николас даже не моргнул. Его ладонь легла на мою шею — не сжимая, просто властно фиксируя, чувствуя, как мой пульс бьется под его кожей, словно пойманная птица.
— Волнуешься обо мне, маленькая аномалия? — он провел большим пальцем по выступающей вене на моей шее, и мурашки ледяным каскадом побежали вниз по спине.
Возмущение вспыхнуло во мне, как сухой порох. Кто о ком волнуется?! Будто мне было дело до его жалкой жизни мафиозника, который завтра может оказаться в канаве с пулей в затылке. Если он исчезнет, моя жизнь станет чистой, предсказуемой... нормальной. Но почему тогда мое сердце трепещет так, будто хочет выпрыгнуть из груди прямо в его ладонь?
Я впилась ногтями в его запястье, пытаясь оттолкнуть, но он лишь глубже вжал меня в холодную сталь, отрезая любой путь к отступлению.
— Ты шутишь? Там гребаные мафиози стреляют друг в друга! — прошипела я, стараясь перекричать хаос. Голос предательски сорвался, когда его колено жестко вдвинулось между моих бедер, приподнимая меня. Ткань платья, уже разорванного на повязку для Джи, натянулась до предела, обнажая кожу намного больше приличного.
— А ведь я тоже гребаный мафиози, детка, — он рассмеялся, и этот звук прокатился по моим оголенным нервам, как электрический разряд.
Его губы накрыли мои без предупреждения. Это не был поцелуй — это был захват территории, жестокий и окончательный. Грубый, с металлическим привкусом чужой крови и терпким ароматом виски, с языком, который не просил разрешения, а брал свое по праву сильного. Я укусила его, до крови, до боли, но он только глубже втянул меня в этот вихрь. Одной рукой он намотал мои волосы на кулак, заставляя запрокинуть голову, другой — до боли прижал мое бедро к своему боку.
Мое тело выгнулось само, предательски, навстречу его натиску. Где-то в глубине зала с оглушительным звоном окончательно рухнула люстра, чьи-то крики захлебнулись в новом залпе, но всё это тонуло в гуле крови, пульсирующей в моих ушах. Его зубы прошлись по моей нижней губе, и я застонала — не от боли, а от яростной, удушающей жажды. Какого чёрта он делает со мной?!