— Ты испортила маникюр, — я резко перехватил её кисть, сдавливая запястье до белых пятен, прижал ладонь к своему сердцу, чтобы она чувствовала, как оно бьётся против правил, против логики, против всей этой проклятой жизни.
Она не отдернула руку. Напротив, она подалась вперёд, сокращая расстояние до опасного минимума. Ее губы почти коснулись моей открытой раны:
— Зато теперь я ношу твой цвет. И он мне чертовски идет.
Кольцо на ее левом безымянном пальце не избежало участи быть заляпанным кровью. Моей, Слава Богам. Белое золото все еще продолжало блистать даже после применения спиртовых салфеток. Правда, между линией небольших алмазов проникли алые следы, но большой камень в центре украшения даже не жаловался.
Этот камень видел больше трупов, чем священник — исповедей. Он помнил, как тонул в горле того мафиози из Неаполя, как впитывал страх банкира, зарезанного каблуком. И теперь — моя кровь. Не чужая. Моя. Как брачный обет, который мы не произносили вслух, потому что наши клятвы — это удары ножом в темноте и стоны, заглушаемые выстрелами.
— Ты ранена, — мой голос прозвучал как рык. Я провел большим пальцем по её разбитой губе, чувствуя вкус её боли. — Лука ответит за это. Медленно. Я заставлю его захлебнуться собственным криком.
— Я сама его почти прикончила, — она дерзко вскинула подбородок, и в её глазах я увидел ту самую тьму, которую сам в неё и вложил. — Оставь его.
Я схватил её за затылок, наматывая волосы на кулак и заставляя её смотреть мне в глаза. В этот момент я был готов сжечь весь мир, лишь бы она продолжала смотреть на меня так — с вызовом, с любовью, со вкусом моей крови на своих пальцах.
— Ты моя, Джиселла. В этой жизни, в аду, и в каждой секунде этой гребаной бойни. Никогда не забывай об этом.
Я прижался своими губами к её лбу, оставляя там багровый след. Теперь на ней было мое клеймо. Окончательное. Безвозвратное.
В памяти всплыл подслушанный случайно разговор прошлым вечером в больнице. Джиселла о чем-то секретничала с Джулией и не собиралась рассказывать никому даже о существовании подобного диалога:
— Ты должна ему рассказать, — шепот Джулии был похож на шипение змеи, обнаружившей угрозу. — Он должен знать, Джи. Он тебя любит. Они оба любят.
Я тогда не вошел. Прижал ладонь к холодной стене и слушал тишину, последовавшую за этими словами. Тишину, которая была тяжелее, чем свинец в моем магазине. Джиселла что-то скрывала. Что-то, что заставило даже мою мать — женщину, видевшую дно ада — потерять самообладание.
Сейчас, глядя в её лихорадочно блестящие глаза, я понимал: это секрет не о верности. Это секрет о чем-то более глубоком. О чем-то, что она принесла с собой из подвалов Джоневезе.
Каждый взмах бинта вокруг моей раны был неловким, почти преступным — будто она воровала жизнь у смерти, а не спасала её. Я наблюдал, как её ногти, окрашенные в цвет засохшей крови, цеплялись за марлю, и думал: «Чёрт возьми, даже перевязка у неё похожа на допрос». Медсестра? Нет. Ангел с окровавленными крыльями. Моя погибель...
Я уже поражался ее познаниям в техниках, хоть и неумелым.
Что-то мокрое упало на мою ладонь, и я глядел на небольшие капельки слез, оставшиеся на коже, а после удивленно взглянул в лицо моей медсестрички. Ее прекрасные глаза сражались с набегающими слезами, а губы подрагивали, выдавая тот надлом, который она так старательно прятала за маской воина.
— Испугалась? — тихо прошептал я. Мой большой палец, испачканный в пороховой гари, коснулся её щеки, стирая соленую дорожку. Я обнял её лицо ладонью, чувствуя жар её кожи. — Сказал же не лезть на рожон. Зачем побежала за мной?
Это было храбро. Безрассудно до безумия. И я гордился своей маленькой девочкой за ее мужество и отвагу. Она была Массерия от кончиков пальцев ног до самой макушки. Ринулась в бой не задумываясь, чтобы быть равной нам... мне...
Я очень удивился, когда заметил приближающуюся рыжую голову часом ранее в этом темном переулке. Сначала подумал, что мне показалось, но даже в кишащем роскошью Нью-Йорке мало безбашенных девушек с короткими рыжими волосами в восхитительных зеленых платьях.
***
Я прищурился, стиснув ствол своего «Кольта» так, что металл буквально врос в ладонь. Не может быть. Среди воя пуль и лязга гильз по асфальту — она, в изумрудном платье, облегающем тело, как вторая кожа. Тонкие бретельки едва держались на плечах, а волосы, короткие и дерзкие, горели медью под вспышками выстрелов. Джиселла. Мое личное безумие. Mia Rovina.