— Потому что я готов умереть за тебя, — прошептал я и мои губы коснулись ее рта так, как ствол пистолета прижимается к виску — опасно, необратимо и фатально.
Мы застыли на лезвии между адреналином и безумием. Асфальт леденил спину, но её бёдра на моих коленях жгли, как клеймо. Я бы сжег города, лишь бы её кожа не коснулась грязи этого мира. Даже сейчас, когда её ноги были босы, а изумрудное платье превратилось в рваную тень былой роскоши.
— Знаю, — она бросила бинты в аптечку с резким звоном, будто это были отстрелянные гильзы. Её голос был грубым, как наждак, но пальцы дрожали, застегивая коробку. — Ты всегда ищешь повод сыграть в мученика.
— Нет, — я вытащил пластырь, прижимая его к царапине на её лбу. — Умереть за тебя — не подвиг. Это привилегия.
Она фыркнула, но не отстранилась. Ее смех звучал как скрежет металла по кости:
— Чокнутый фанатик.
— Хах, твой самый главный боготворитель, — я обхватил её ладонь. Мои пальцы нежно погладили кольцо на ее безымянном пальце. Оно всё еще было на ней, и я не мог удержаться от улыбки, — Моя жена, — прошептал я, целуя не кожу, а холодный металл. Вечный, как моя одержимость ею.
Но когда мои губы коснулись её ладони, Джиселла вздрогнула. Это не был холод декабрьской ночи. Это был электрический разряд страха, ударивший изнутри, от чего-то гораздо более глубокого и темного, чем страх перед смертью.
Я замер, не отпуская её руку. Тень сомнения, поселившаяся во мне вчера в больнице, начала разрастаться, вытесняя адреналин боя.
— О чем ты шепталась с Джулией в больнице? — я впился взглядом в её зрачки, выжигая в них путь к истине. — Она сказала, что я «должен знать». Что именно, Джиселла? Не вздумай лгать мне. Не сейчас.
Я видел, как она на мгновение замерла. Ее дыхание коснулось моей щеки — рваное, горячее, с привкусом гари и железной горечи. Она была моей женой, моей погибелью, моей единственной константой в этом хаосе, но в этот миг между нами разверзлась пропасть. Бездонная черная дыра, заполненная тайнами, которые она считала слишком тяжелыми... для меня? Или она просто боялась разрушить то, что осталось от ее собственной души?
— Не сейчас, Мэдс, — прошептала она, пытаясь отстраниться, но я только сильнее сжал ее кисть. — Сейчас нужно выбраться отсюда.
— Сейчас — самое время! — мой голос сорвался на рык, и мое собственничество вспыхнуло с новой, почти безумной силой. — Рассказывай. Что они с тобой сделали в том подвале? Какую метку они оставили внутри тебя, Джи? Или... что ты принесла оттуда в своем сердце?
Я чувствовал, как её тело бьет крупная дрожь. Это не был страх перед врагами. Это был первобытный ужас перед правдой, которая могла превратить наше хрупкое «мы», выстроенное на костях врагов, в пепел. В моей голове проносились самые жуткие сценарии: предательство, сделка с дьяволом, сломленная воля. Каждый вариант заставлял меня хотеть воскресить Валерио только для того, чтобы убивать его снова и снова, бесконечно долго.
В её глазах на мгновение вспыхнул стыд, густой и вязкий, как мазут, смешанный с чистым, неразбавленным горем. Но уже через секунду завеса упала. Её взгляд изменился, стал диким, ярким, почти потусторонним. Она вдруг запрокинула голову, подставляя лицо черному небу, и её зрачки расширились, отражая танцующие в воздухе белые хлопья.
Детская, дерзкая улыбка — та самая, что когда-то, вечность назад, свела меня с ума в грязной подворотне Роли — скользнула по её губам. Боже, это было потрясающе. Она была воплощением невинности и порока в одном лице.
Сейчас она ничего не скажет. Она ускользала от меня в этот момент экстаза и снега. Но внутри меня уже зрел план. Моё терпение имело границы, а моя жажда обладать ею целиком — телом, мыслями, секретами — не знала предела.
Придётся выбивать из неё этот разговор позже. В более приватной обстановке. Может, затащить её в бассейн, когда в особняке никого не будет? Прижать к холодному бортику, пока вода будет смывать с неё остатки этой ночи, и вытрахать из неё каждое слово, каждую тайну, которую она посмела скрыть от своего мужа?
Я хотел видеть её слабой и честной. Хотел, чтобы она кричала правду мне в губы, пока я буду доказывать ей, что нет ничего, чего я не смог бы простить или уничтожить ради неё.
— Это же... — она протянула руку к небу.
Снег запоздал на целый месяц, будто зима боялась спускаться в этот бетонный ад Бруклина, пока здесь не пролилась кровь. Но теперь он падал густо, укрывая мусор и гильзы девственным белым саваном. Снежинки опускались на её ладонь и таяли, путались в волосах и на длинных ресницах.