— Снег, — прошептал я, проводя пальцем по её шее. Мурашки побежали вслед за моим прикосновением.
Она прижалась ко мне всем телом. В Роли снег был редкостью... он всегда исчезал, едва коснувшись земли. А здесь он ложился плотным слоем, будто пытаясь скрыть следы нашего преступления. Снежинки таяли на её щеках, смешиваясь со слезами.
В этот миг мы были не Потрошителем Эм и Маккоей, не убийцами главы Джоневезе, промокших от крови. Мы были теми детьми, что когда-то крали виски из бара моего отца и клялись, что нам никогда холодно не будет.
— Даже если весь город замерзнет, — она прошептала мне в губы, прежде чем наш поцелуй перекрыл слова.
Ее губы были холодными, но внутри горело пламя, знакомое как выстрел в упор. А снег падал, падал, хороня под собой Нью-Йорк — и нас вместе с ним. Как в Роли, только теперь мы не убегали. Мы были теми, кого боится зима.
Глава 61. Мэддокс
Воздух в банкетном зале застыл, будто сама смерть притаилась в позолоченных люстрах. Мои шаги гулко отдавались по мрамору, словно удары набата. Каждый взгляд, устремленный в нашу сторону, прожигал кожу — в них смешались тошнотворное любопытство, первобытный страх и неприкрытая ненависть. Тихий шепот толпы напоминал шипение змей, потревоженных в своем гнезде.
Джиселла сидела на моей уцелевшей руке, её пальцы впились в мою шею с такой силой, что я чувствовал пульсацию собственной крови под её ногтями. Она дрожала — мелкой, колючей дрожью ярости, которую тщетно пыталась скрыть под маской ледяного безразличия. Я просто не мог позволить ей идти босиком по этому крошеву из стекла и снега. Её ноги, исцарапанные щебнем и льдом, казались мне молчаливым, окровавленным укором. Разумеется, она спорила — яростно, аргументируя моей простреленной рукой, в которой я до сих пор сжимал пистолет, но мой взгляд заставил её замолчать. В этом мире Массерия либо несут свою ношу, либо становятся ею.
Ее дыхание обжигало мою шею. Горячий воздух смешивался с медной горечью моей крови и едким осадком порохового дыма. Я вдыхал этот ядовитый коктейль, как чистый никотин, осознавая, что эта зависимость убьет меня раньше, чем любая пуля Джоневезе. Моя рубашка, накинутая на её плечи, сползла, обнажая потемневший синяк.
Зал встретил нас ослепительным, почти болезненным светом, вырывая из благословенной тьмы переулка. Мы вышли на сцену кровавого спектакля, и декорации были безупречны. Хрустальные люстры бросали блики на разбитые бокалы, превращая пол в поле из алмазных осколков, пропитанных коньяком и страхом.
Между столов, словно куклы с перерезанными нитями, застыли тела. Некоторые стонали, хватая ртом воздух. Другие смотрели в потолок стеклянными глазами. Марио… Энцо… Я узнавал лица, но не позволял себе останавливаться.
Пространство перед нами внезапно сжалось. Сотни глаз — холодных, голодных, оценивающих — впились в нас, как стая акул, учуявших раненого кита. Солдаты выстроились живой стеной, их карабины поблескивали в свете ламп, а пальцы лежали на спусковых крючках. Они ждали команды.
А затем я увидел тех, кто стоял в авангарде этого оцепления. Великая Пятерка. Точнее, то, что от неё осталось — Четверка. Представители правящих семей Нью-Йорка стояли неподвижно, словно каменные изваяния собственной жадности. В безупречных дорогих костюмах, с идеально уложенными волосами и лицами, на которых читалось лишь брезгливое недовольство.
Первым мой взгляд вырвал Доменико “Дом” Капри. Его залитые гелем светлые волосы блестели. Без галстука, с расстегнутой на две пуговицы рубашкой — позёрский наряд дьявола-искусителя. Он ловил мой взгляд, медленно проводя языком по зубам, словно пробуя на вкус наш страх. Консильери Д’Амато. Говорят, он умеет убедить человека прыгнуть с крылышка... пока не узнаешь, что его "убеждение" пахнет бензином и спичками.
— Привет, Дом, — я оскалился, чувствуя, как Джиселла впивается ногтями мне в плечо. Ее дыхание стало резким. Страх? Нет. Адреналин. Она всегда превращала панику в яд, который сводил с ума врагов. И меня.
Она знала каждого из них - Анастасио провел ей быстрый экскурс вражеского состава. Только важных людей, которые могли тут появиться. Теперь эти люди стояли перед ней, и каждый порок, каждое слабое место всплывало в памяти, как вспышка света на лезвии.
Рядом с ним Винченцо “Счастливчик” Риццо хихикал, поправляя часы Patek Philippe. Золотые звенья браслета звякали, будто кандалы. Его пальцы — усыпанные кольцами с печатками-обманками — нервно перебирали фишки для покера в кармане. Наследник Семьи Риццоли. Известен своим казино и различными махинациями в азартных играх.