— Сука! Лучше бы я родилась парнем!
Тишину разрезал низкий, бархатный смех с легкой хрипотцой. Тот самый звук, от которого у меня обычно подгибались колени, но сейчас он вызвал только желание запустить в кого-нибудь подушкой.
Я резко приподнялась на локте, смахивая мокрую прядь со лба.
Близнецы замерли в дверном проеме, как два демона, решивших навестить своего любимого грешника. Никс прислонился к косяку с той самой нарочитой небрежностью, которая всегда бесила и восхищала одновременно. Черная футболка обтягивала его плечи, подчеркивая рельеф мышц — идеальный хищник в состоянии покоя.
Мэддокс, напротив, стоял подчеркнуто прямо. В его руках был поднос, и аромат корицы с горячим шоколадом мгновенно заполнил пространство, перебивая запах антисептиков. Рядом с кружкой красовалось ведерко мороженого, из-под горы взбитых сливок в котором предательски соблазнительно выглядывали кусочки брауни.
Падла. Он точно знал, на какие кнопки нажимать, когда я была готова убивать.
— Оу, — Никс приподнял бровь, и уголок его губ дрогнул в едва заметной усмешке. — Я-то принял бы тебя любой. Даже парнем. — Он медленно провёл языком по нижней губе, будто пробуя фразу на вкус. — А вот мой братишка...
Мэддокс бросил на него взгляд, от которого мог бы загореться ковёр.
— Заткнись, — его голос звучал как обледеневшая сталь, но в глазах цвета старого золота мелькнула искорка. — Ты же видишь, она еле дышит.
Фениксу уже было лучше. Лиловые синяки, ещё неделю назад украшавшие его скулы, как мраморные трещины, растворились, оставив лишь лёгкую желтизну у висков. Волосы, некогда выстриженные неровными прядями — последствие его же попытки «исправить всё машинкой в ванной», — теперь мягко обрамляли лицо, едва касаясь ушей. Чейз и Мэддокс, уставшие от его похождений в роли домашнего парикмахера, в конце концов скрутили Никса за руки и отправили к стилисту. Тот, вздохнув при виде «творчества», взялся за ножницы.
Результат? Короткие каскадные слои, подчёркивающие резкую линию подбородка, и выбритые виски — будто Никсу вручили билет в эру голливудского бунтарства. Первые дни он ворчал, как раненый зверь, то и дело ловя своё отражение в окнах:
— Выгляжу, как ёжик после стрижки! — бросал он, проводя ладонью по затылку, где щетина колола кожу.
Но стоило ему заметить, как официантка в кафе роняет ложку, заворожённо глядя на него, как старый Никс вернулся. Он вскидывал подбородок, будто примеряя корону, и бросал направо-налево улыбки.
Зато теперь все могли отличать близнецов: озорного мальчишку от бомбы замедленного действия.
Чейз даже как-то бросил шутку: “Близнецы? Нет, это просто два разных воплощения хаоса. Один — в костюме джентльмена, другой — в шкуре падшего ангела”.
Я вновь спряталась под одеяло. Идеальные, как всегда. Боги, как же они бесили своей безупречностью. Идеальные улыбки с ослепительной белизной зубов, идеальные жесты, будто отрепетированные перед зеркалом, даже их проклятые кубики пресса выглядели так, будто кто-то вывел их линейкой под кожу. Они словно сошли с обложки журнала, выточенные из холодного мрамора руками какого-то одержимого скульптора, пока я барахталась в своей глиняной яме, покрытая трещинами и неровностями.
Только девушка в разгар цикла могла испытывать такую острую, несправедливую ненависть к красоте собственных мужчин.
— Я закрывала дверь, — недовольно буркнула я в свои колени, ощущая, как живот снова скручивает спазмом.
Будто для них это была преграда.
Кровать жалобно заскрипела — сначала слева, под внезапной тяжестью тела, затем справа. Пружины взвыли протестом, но близнецы уже устроились по бокам, как два вальяжных кота, захвативших территорию. Никс, конечно, не просто сел — он рухнул с театральным вздохом, откинувшись на подушки так, что его выбритый висок почти коснулся моей плечевой повязки. Мэддокс опустился аккуратнее, но его колено всё равно уперлось мне в бок, тепло сквозь тонкую ткань пижамы.
Придурки...
— Как так вышло? — смеялся Никс, бесцеремонно уложив свою руку на моё бедро поверх одеяла. — Ты устроила кровавую баню в улье Джоневезе, — он начал загибать пальцы, перечисляя мои «заслуги», — В тебя стреляли и тебя пытали, ты устроила шоу для Четверки, а теперь, в преддверии Нового года, — он наклонился так близко, что я увидела золотые искорки в его зрачках, — Ты умираешь от месячных? В носках с оленями? Патриотично. Санта одобрил бы.