Она была моей погибелью...
— Mia Rovina,— шептал я, поглаживая своими грязными недостойными руками ее чистые волосы цвета меди, — Больше никто и никогда не притронется к тебе. Я убью каждого, кто будет угрозой для тебя, каждого, кто только подумает, чтобы навредить тебе. Это обещание.
Ее носик шмыгнул, а из глаз потекли горькие слезы. Задыхаясь, она хваталась за мои плечи, как за опору. В безумстве продолжала шептать о своей боли, о слезах, о сожалениях, просила прощения. Но за что было извиняться двенадцатилетней девочке? И каждое ее слово отдавалось болью в моем сердце, а в горле образовывался ком. Я сам хотел рыдать от ее сумбурного рассказа.
Моя девочка...
Закончив со всем наверху, к нам наконец спустился спецотряд во главе с Чейзом. Он не знал, что я побежал вперед на поиски Джиселлы, и не заметил моего отсутствия, а если и заметил, мог решить, что я струсил или что-то вроде того. Но это не так...
— Твою мать... — выдохнул Чейз, глядя на то, что осталось от людей. — Мэдс...
Наши люди заполнили помещение, спеша проверить признаки жизни у трупов — если их можно было так назвать. Но какие признаки могли быть у перемолотого фарша и тела без сердца? Однако они должны были это сделать, как бы сильно это зрелище ни претило им.
— Она потеряла сознание, — безжизненно отозвался я, разглядывая ботинки брата, застывшие перед лужей крови, словно он не решался испачкать их. А она без раздумий вошла босая...
Я не мог чувствовать. Это был мой предел на сегодня и, возможно, на ближайшие несколько недель. Таких ярость и злобы, таких наслаждения и горечи, таких боли и любви я не испытывал еще никогда. И мне хотелось отключиться от всего этого мира, как Джиселла, но кто тогда защитит ее? Кто позаботится об этом ребенке без меня?
— Давай я... — Чейз протянул руки.
— Нет, — рыкнул я, прижимая её сильнее. Зверь внутри меня оскалился. — Я сам.
С трудом поднявшись на ноги, я оглядел беспорядок, меня трясло. И это все сделал я...
Солдаты уже принялись паковать тела или остатки от них, чтобы зачистить место преступления. Тяжело дыша, я вышел из подвала и поплелся по лестнице наверх, крепко прижимая единственный в своей жизни свет к своей греховной груди. Я грешник. Преступник. Убийца.
Ни за что в жизни я не позволю ей снова ощутить на себе такую боль.
Чейз плелся позади, страхуя меня на случай, если меня окончательно пошатнет. Это было ни к чему. Я бы не позволил себе упасть. Не когда у меня на руках была она.
— Придется сказать Анастасио и твоему брату, что посвящение ни к чему, — устало отозвался Аллен, открывая для меня двери черного фургона, на котором приехал отряд.
Я забрался в него, один раз ударившись головой о его крышу, пока брел к своему месту. Это был сущий пустяк по сравнению с тем, что испытала она
— Ты разворотил того человека.
Брат сел напротив меня, а его серьезный взгляд бегал по моему лицу в поисках последствий моих действий.
— Я не знаю, что нашло на меня, — тихо отвечаю я, убирая непослушные пряди с лица Джиселлы, и невольно вздрагиваю, когда оставляю красный след на ее бледном лбе.
— Ты жалеешь? — аккуратно любопытствует Чейз и тянется, снимая с себя черную куртку. Он не сводит с меня взгляд, не прекращает свои поиски, пока мы дожидаемся команды. Брат укрывает обнаженные ноги Джиселлы, и я безумно благодарен ему за это.
Мне нужно время, чтобы найтись с ответом. Казалось, от этого зависело все.
Я посмотрел на Джиселлу, на ее спящее личико, на ее волосы, которые я гладил своими окровавленными руками.
Жалел ли я, что убил? Нет. Мне все равно предстояло сделать это вскоре. Я с искусным извращением изуродовал тело одного. Однако совесть молчала. Была ли она у меня вообще после всего случившегося?
— Нет, — твердо заявляю, встречаясь с небесно-голубыми глазами мужчины.
— Запомни это чувство, — ровно отзывается Чейз, выглядывая приближавшуюся нашу команду, — Нет ничего лучше, чем защищать то, что дорого, — его внимательный взгляд касается девчонки в моих руках, — Однажды она спасла тебе жизнь, а теперь ты вернул ей долг.
— Нет, — тут же качаю головой, — Я никогда не буду свободен перед ней. Это ничто по сравнению с тем, что сделала она. Никогда...
Улыбка трогает пухлые губы брата, и он довольно кивает, наблюдая, как один за другим его солдаты забираются в машину, и мы наконец трогаемся. Никто не смотрит в нашу сторону открыто, но в глазах тех, с кем мне удается пересечься взглядами, я вижу восхищение и страх.