Она продолжала возиться с рубашкой, глядя в стол. Ткань разошлась, и я успел выхватить взглядом край телесного лифчика и нежную, молочную кожу груди.
Награда.
Джиселле нечего было прятать от меня. Во-первых, я видел в этой жизни слишком много голых тел, чтобы удивляться голым сиськам или любой другой части тела. А во-вторых...
— Я уже все видел, — прохрипел я, наклоняясь ближе.
Она замерла. Я увидел, как вслед за щеками покраснели кончики её ушей. Тонкие пальцы сплелись в замок, побелев от напряжения. Она судорожно сглотнула.
И мне не нужно было быть телепатом, чтобы понять, о чем думала эта маленькая стервочка, уничтожая меня своей ложной робостью. Она думала о том же, о чем и я. О том, что я действительно виделвсё. И хотел увидеть снова.
Глава 11. Джиселла
Голову пронзил импульс такой боли, словно мой череп вскрыли и залили внутрь расплавленный свинец. Запястья горели — они были стерты до крови о грубые веревки, удерживающие меня в плену. Жгучие, болезненные волны проходили по всему телу, делая каждый вздох мучением. Горло охрипло, и из него вырывались только жалкие, сухие шорохи. Слезы закончились.
Я открыла глаза, но увидела только абсолютный, плотный мрак. На лице была тугая, темная повязка, не пропускающая ни единого луча света.
Рваный всхлип вырвался из груди. Внутренности сжались в комок от животного, первобытного ужаса. Тело начало биться в крупной, неконтролируемой дрожи. Паническая атака. Мне никогда не доводилось переживать подобного.
Я не хотела умирать. Только не так...
Мысли, мучительные и виноватые, крутились вокруг ноющего, разбитого тела. Я корила себя за каждое слово, за каждое решение: за то, что не послушалась родителей, приказывающих держаться подальше от гетто и, в особенности, от Массерия; за то, что поспешила домой, не дождавшись близнецов, обещавших проводить меня; за то, что язвила им, иногда даже говорила гадости, пусть и в шутку. Теперь я не смогу увидеть их снова. Я умру, так и не успев сказать Мэддоксу, что он мне... что я...
— Эй, фуфел, — грубый, хриплый мужской голос, казалось, раздавался где-то в отдалении, но он был достаточно громким, чтобы пробить мою оглушающую панику. Дыхание со свистом сперло, тело замерло в оцепенении, ожидая неизвестности. — Похоже принцесска проснулась.
Тяжелые, неторопливые шаги приближались ко мне. Каждое движение раздавалось эхом в пустом пространстве, и все мое тело сжалось, пытаясь стать меньше, исчезнуть, обратиться в невидимку.
Послышался шорох, словно грубая ткань простыней терлась друг о друга. Громкий, отвратительный зевок заставил меня задрожать еще сильнее. Неспособность видеть лишала меня защиты, наделяя остальные чувства болезненной, пугающей чувствительностью.
Спасите меня... Мэддокс... мама... пожалуйста...
— Босс сказал, она нужна живой, — отозвался другой человек, находившийся где-то далеко, вне зоны моей досягаемости.
— Какая куколка, — огромная, грубая, пахнущая потом и табаком ладонь обхватила мое лицо, до боли сжимая щеки, и повернула из стороны в сторону, словно изучала товар.
Я всхлипнула, но слез все не было. Горло сводило от спазма.
— Что ж, я и не думал ее убивать с таким ротиком. — Один из пальцев надавил на мои губы, пытаясь пробраться внутрь, но я сжала их еще сильнее, давясь собственными, жалким хныканьем.
— Сучка, — звонкий, хлесткий удар обжег мою правую щеку.
Я ахнула от быстро расползающейся, жгучей боли. В ушах зазвенело.
— Я научу тебя послушанию, — усмехнулся мой похититель, воспользовавшись моим шоковым состоянием.
Его палец, влажный и мерзкий, грубо пробрался внутрь, обшаривая мой рот, словно искал что-то ценное, словно хотел украсть мой голос, мою чистоту. А затем вместо пальца...
***
Все мое тело ломило от ноющей не прекращающейся боли. Сознание едва цеплялось за реальность. Голова раскалывалась, но теперь она хотя бы не касалась твердого, холодного бетонного пола. Легкий ветерок ласкал мою кожу, но теперь не во всех местах, словно меня закутали во что-то.
“Какая же ты грязная”,— шепот насильника, смешанный с его тяжелым дыханием, все еще звучал в ушах.
Он продолжал тыкать своим уродливым членом в меня, не давая мне времени даже на глоток воздуха.
Грязная... Грязная... Грязная... Это слово жгло меня изнутри.
Зрение оставалось туманным, когда я попробовала разлепить веки. Серая, грязная плоскость бетонного потолка встретила меня новой волной отчаяния. Все мое тело вздрогнуло.