— Эм! — одновременно с ней рявкнул Ксав где-то за плечом Мэдса, и я проследила за ним.
Блондин в окружении других высоких парней — баскетболистов — стоял в конце коридора, подняв высоко над головой свою руку, чтобы лучший друг его точно заметил.
Магия момента треснула.
Секунда, и Мэдс обернулся на товарища, и я жадно разглядывала его идеальный профиль, словно до этого не видела, словно я не могла повернуть его бесстыжую голову в любой момент и рассмотреть его достаточно хорошо. Моя небольшая ладошка на его мощной челюсти в моем представлении выглядела безумно правильно. И если бы не Вэл, я бы точно привела картинку в реальность.
Подруга налетела на меня со спины, повиснув на шее.
— Попалась! — ее пухлые губы растянулись в широкой улыбке, а в глазах плясали озорные бесята. Она явно что-то задумала или что-то увидела.
Жар стыда и возбуждения прошелся по мне волной. Я вновь метнула взгляд на Мэддокса, надеясь поймать ответный взор, но он уже отвернулся. Он уходил. Но даже спиной я чувствовала его внимание. Его взгляд всегда ощущался на коже, как солнечный ожог.
— Увидимся, — коротко бросил он, махнув рукой, и направился к своей "стае".
Я смотрела ему вслед. Широкие плечи, уверенная походка хищника, который знает, что эта территория принадлежит ему. Тепло разливалось по венам, превращаясь в тягучую лаву. Так было при каждом нашем взаимодействии в последнее время.
Не в силах отвести взгляд, я задала себе вопрос, который боялась озвучить годами:
Когда это началось?
Сегодня, над трупом лягушки? Вчера, на ринге, когда он прижимал меня к полу? С начала этого учебного года? С появлением Янга?
Или раньше?
С девятого класса, когда он примкнул к Ксавьеру и баскетболистам? С моего спасения? Или же с самого начала — с его спасения?
Я помню девятилетнего мальчика, прикованного к больничной койке. Он был похож на сломанную куклу, обмотанную бинтами и проводами. Аппараты пищали, поддерживая в нем жизнь, которая едва не оборвалась. Когда он наконец пришел в себя, его рука — маленькая, слабая, но уже тогда настойчивая — нашла мою. Он вцепился в меня мертвой хваткой. Я была его якорем. Его единственной связью с миром, где не было боли и огня. В его глазах тогда не было тьмы, только мольба: «Не отпускай». И я не отпустила.
Помню бушующего подростка. Тринадцать-четырнадцать лет. Он отказывался слушать Ника и Чейза, он искал драки, как наркоман ищет дозу. Он ввязывался в неприятности с упорством маньяка. Тогда я думала, это пубертат. Теперь я понимаю: в нем закипала Тьма. Она родилась вместе с ним, дремала, а потом начала требовать выхода. Он был ее сосудом. Его жестокость была не капризом, а природой. И я... я была единственной, кто не боялся подходить к клетке с этим зверем.
Помню золотое время баскетбола. Он был богом на площадке. Скорость, агрессия, точность. Трибуны ревели его имя, и этот рев был музыкой. Он принес Истон-Парку легендарный статус. Никто не знал, чего ему стоило уйти на пике. "Проблемы со здоровьем" — официальная версия. Он не мог по-другому. Нельзя было...
А ещё помню, как он, мокрый от пота, разгоряченный игрой, с бешено бьющимся сердцем, всегда искал глазами меня на трибунах. Он не мог удержаться. Он подходил, игнорируя чирлидерш, и закидывал меня на плечо, как пещерный человек — свою добычу. Его пот пачкал мою одежду, его запах — мускус и адреналин — забивал мне легкие. Я висела вниз головой, смеясь, и чувствовала себя частью его триумфа. Его собственностью.
Он мог быть в ярости, готовый убивать после поражения, но одна моя шутка, одно касание — и зверь отступал. Его эмоции были яркими, разрушительными, настоящими.
В какой момент эта странная, травмированная дружба переросла в любовь?
Этот момент был неуловимым. Как смена ветра перед ураганом. Сначала ты чувствуешь легкий бриз, а потом тебя сносит с ног.
Я помню, как мы играли, делились секретами, вместе пережили ад в том подвале. И где-то между бинтованием ран и совместным просмотром фильмов, между его кровавыми клятвами и моими ночными кошмарами, возникла искра.
Она не была нежной. Она была опасной. Она жгла.
Это была она.
Любовь.
Не та, о которой пишут в книжках с хеппи-эндом. А настоящая. Первая. Темная. И, судя по всему, вечная. Потому что от таких, как Мэддокс, не уходят. И таких, как он, не разлюбливают.
Глава 14. Феникс
Трель телефона ввинчивается в мозг раскаленным сверлом, грубо выдирая меня из небытия.