ВВоспоминание о том, где был мой рот и где был мой член пару часов назад, ударило в голову. Я чувствовал себя заразным. Я был покрыт невидимой сажей греха. Я не мог коснуться её. Я был чертовым грешником, владыкой прелюбодеяний.
— Что с тобой? — её голос дрогнул.
— А что со мной? — я включил дурака.
— Ты... — она осеклась, вглядываясь в мои глаза. В ее было столько беспокойства и боли. Они были направлены на меня? Я вызвал в тебе такие чувства? Были ли они настолько сильны, чтобы удержать тебя подле себя? — Ты не поцеловал меня...
Её щеки залил румянец — и это было самое совершенное, что я когда-либо видел. Смущенная и растерянная Джиселла, жаждущая моего поцелуя.
Боги, если она хочет моих поцелуев, я готов умереть прямо сейчас.
— Неважно себя чувствую, — соврал я, отводя взгляд. — Не хочу тебя заразить. Не в этот раз, Апельсинка.
Её прохладная ладонь легла мне на лоб. Другую она приложила к своему. Сравнивала температуру.
Это прикосновение было чище, чем любая молитва. Я закрыл глаза, позволяя себе на секунду, всего на одну секунду, представить, что я достоин её руки на своем лбу.
— Ты горячий, — констатировала она.
Ты даже не представляешь, насколько.
— Жить буду, — я перехватил её руку, сжал на мгновение и отпустил. — Спасибо, док.
Это были мы. Сломанные, грязные, любящие. И я знал, что ради этого момента я пройду через любой притон снова.
Глава 15. Феникс
— Думаешь, я хороший?
Вопрос срывается с губ прежде, чем я успеваю прикусить язык. Он виснет в тяжелом, прокуренном воздухе комнаты, жалкий и неуместный, как молитва в борделе.
Мне требуется несколько секунд, чтобы осознать, что я действительно это сказал вслух. Я отрываюсь от телефона, экран которого уже расплывается перед глазами, и чувствую на себе тяжесть чужого внимания.
Мэдс вскидывает голову. Его брови сходятся на переносице в глубокую складку, а темные, почти черные сейчас глаза изучают мое лицо с пугающей смесью недоумения и клинического интереса. Я чувствую себя насекомым под микроскопом — уязвимым, выставленным напоказ со всеми своими трещинами. Волна стыда и уязвимости накрывает меня с головой, и я рефлекторно пытаюсь спрятаться за привычной маской, растягивая губы в кривой, дурацкой улыбке.
Но Мэддокса не обманешь. Он — это я, только вывернутый наизнанку.
Его губы сжимаются в тонкую, жесткую линию. Ладони, лежащие на столе, сжимаются в кулаки, с хрустом сминая бумаги. Это отчеты о расследовании убийства, фотографии подброшенного нам изуродованного трупа и результаты допроса, где кровь подозреваемого смешалась с чернилами. Он читал о смерти, о грязи нашего мира, а я влез со своим экзистенциальным нытьем.
— Почему ты спрашиваешь? — наконец произносит он. Его голос звучит низко, настороженно, словно он ожидает подвоха. Словно пытается понять, какой именно демон сегодня дергает меня за ниточки.
Я не знаю, что ответить.
Внутри меня бушует токсичный шторм: страх, сомнение, отвращение к собственной коже. Этот вопрос — не просто попытка напроситься на комплимент. Это крик о помощи утопающего. Я пытаюсь понять, осталось ли во мне хоть что-то человеческое после того, где я был и что делал.
Я весь день не отходил от Джиселлы ни на шаг. Я был ее тенью, ее цепным псом. Не потому, что ей грозила опасность. А потому, что мне казалось: стоит мне моргнуть, и она исчезнет. Растворится в потоке людей, как мираж, как галлюцинация, порожденная моим воспаленным, отравленным наркотиками мозгом.
Существовала ли она на самом деле?
Эта мысль, липкая и холодная, преследовала меня. Может, мой мозг выдумал ее, чтобы создать якорь? Чтобы было ради чего всплывать со дна? Но Мэдс ведь тоже видел ее, верно? Он касался ее, говорил с ней. Или все это — коллективный бред, наша общая болезнь? Была ли моя зависимость настолько безрассудной, что я материализовал своего ангела-хранителя?
— Просто... — я пожимаю плечами, стараясь выглядеть беспечным, но голос предательски дрожит. — Иногда кажется, что я не оправдываю ожидания. Что я — бракованная версия.
Слова миссис Хомс застряли в голове занозой. «Счастье — это выбор». Красиво сказано. Только вот я каждый раз выбирал не счастье. Я выбирал забвение. Я выбирал грязь, чужие рты, химический кайф и саморазрушение.
И теперь, сидя напротив своего зеркального отражения, я задавался вопросом: так ли сильно я был нужен богине нашей реальности? Джиселла всегда светила мне, как маяк, но я не мог избавиться от чувства, что я — лишь тень, блуждающая в ее свете. Грязное пятно на ее безупречной жизни. Я искал подтверждения своей значимости, ловил каждый ее взгляд, но каждый раз, когда я пытался приблизиться, меня отбрасывало назад ощущение собственной неполноценности. Я мешал. Я был лишним.