Может, именно поэтому я так часто сворачивал на темные дороги. Я боялся, что, если выберу свет, я сожгу его своим прикосновением. Я боялся, что, сделав правильный выбор, потеряю ее навсегда, потому что она увидит, кто я есть на самом деле.
— Ну, и глупость же, — нервно отмахиваюсь я от изучающего, молчаливого взгляда брата, пытаясь перевести всё в шутку. — Кому только в голову может прийти такое... Наверное, еще не отпустило.
— Ты мудак, — серьезно, без тени улыбки отзывается мой близнец.
откинув бумажки в сторону, на диван, и полностью разворачивается ко мне. ТакОн швыряет измятые отчеты на диван, словно мусор, и полностью разворачивается ко мне. В его позе — угроза и сила. Такой взгляд лишает меня возможности отвернуться или сбежать. Он пригвождает меня к месту. Он научился этому у Апельсинки — смотреть в душу, не моргая.
— Ты самая настоящая сволочь, редкостный придурок, эгоист и манипулятор, — чеканит он, и каждое слово бьет, как пощечина. — И тот, кто не видит этого, — нереальный, слепой глупец.
Апатия удушающим кольцом сжимает горло. Чего я вообще ожидал? Утешения? Лжи? Мэддокс — часть меня, моя темная половина. Он знал меня лучше, чем я сам. Он видел всю гниль, потому что мы делили одну кровь.
— Но ты — Массерия, — его тон меняется. Он становится глубже, почти ритуальным.
Теплая, тяжелая рука падает на мое обнаженное плечо, сжимая трапецию. Я поднимаю взгляд. Он все еще хмурит нашепрекрасное лицо, но в его глазах больше нет осуждения. Там плещется темное, беспокойное понимание.
— Мы всегда по горло в грязи, Никс. Мы рождены в ней. Мы едим с ней, спим с ней. Это не делает нас хорошими. Это делает нас выжившими.
— Уж точно не хорошими, — тихо поддакиваю я, чувствуя, как горечь оседает на языке.
— Весь мир — ничто, — продолжает он, наклоняясь ближе. Его зрачки расширены, в них пляшут тени наших грехов. — Плевать, что думает мир. Плевать, хороший ты или плохой для моралистов. Важно лишь одно: ты хороший для нас. Для семьи. Для тех, кто затесался в этом аду вместе с нами.
Его указательный палец, жесткий и требовательный, утыкается прямо в мою грудь, туда, где под ребрами бьется пустота.
— Для нее...
Мое сердце пропускает удар. Затем второй. Оно спотыкается, замирает и начинает биться в бешеном ритме, прогоняя кровь через вены.
Время замирает. Комната, бумаги, запах табака — все исчезает. Остается только это странное, пьянящее осознание.
Она не вымысел.
Он упомянул ее. Он сказал «для нее». Это было подтверждением, в котором я так нуждался. Джиселла настоящая. Она — не плод моего больного воображения, не побочный эффект таблеток и не галлюцинация умирающего сознания. Она существует. Она дышит, смеется, злится.
Карие глаза Мэддокса, зеркальное отражение моих собственных, смотрели прямо в меня, просвечивая рентгеном. Он заглядывал во все потаенные углы моей души, куда даже я боялся заходить с фонариком. Он видел ту ночь. Видел тех людей, которых я использовал. Видел мой стыд.
Он был моим близнецом. Мы делили одну утробу, одну жизнь, одну судьбу. Он не мог не знать, что со мной происходит. Он чувствовал мою жажду.
Я хотел ее.
Я хотел девушку, чье сердце уже было отдано моему брату. Но разве это имело значение? Если мы — половинки одного целого, то ее сердце принадлежит и мне тоже. Технически. Мистически.
Я хотел ее для нас. Я хотел владеть ею, быть ее воздухом, ее защитой, ее слабостью. Я хотел впустить ее в себя так глубоко, как пустил ее Мэдс — под кожу, в вены, в самый центр безумия.
Но я был таким грязным. Таким использованным. Я был сломанной игрушкой, которую страшно дать в руки ребенку, чтобы не порезался. Я не мог допустить, чтобы моя грязь коснулась ее света.
— Ну, и банальщину же ты выдал, братец, — хрипло смеюсь я, отводя взгляд. Перевести все в шутку — это мой щит. Моя броня. Легче быть клоуном, чем признать, что ты умираешь от любви и ненависти к себе.
Из груди Мэддокса вырывается стон, полный безнадежности и раздражения. Он отступает, разрывая физический контакт, и я сразу чувствую холод. Он садится на диван, подбирает свои бумаги с фотографиями смерти и прячет за ними лицо, словно отгораживаясь от моей глупости.
Проходит несколько секунд тишины. Тягучей, напряженной тишины, в которой слышно, как тикают часы, отсчитывая моменты нашей проклятой жизни. Он давал мне время. Время осознать.