— Кто в здравом уме рискнет тебе противостоять? — с легкой улыбкой выдохнула я, возвращаясь на свое место. Я прижала ноги к груди и оглядела поле и трибуны, лишь бы не смотреть на самодовольное лицо этого придурка. Мы оказались друг напротив друга, и я почувствовала, как между нами нарастает невидимая напряженность.
— Ты, — едва слышно отозвался парень, привлекая к себе мой взгляд. Его голос звучал так уверенно, что я не могла не поддаться его магнетизму. Мэддокс смотрел прямо в мои глаза и читал. Читал меня, как открытую книгу. Читал те страницы, что уже очень давно были ему знакомы. Он знал слишком много обо мне, как и я о нем.
— Он солгал тебе, — вдруг произнес он.
— В чем же? — спросила я, стараясь сохранить спокойствие, но внутри меня нарастало волнение.
— Никакие, на хрен, у тебя не изумрудные глаза, — усмехнулся он, и уголки моих губ дрогнули.
Его большая ладонь накрыла мою левую щеку, транслируя невероятно манящее тепло. Я перестала дышать.
— Не помню, что там плел Никс, но я вижу лишь хвойный лес. Темный, густой лес, в котором можно заблудиться и сдохнуть. И я чувствую его запах.
Мир вокруг потух, оставив лишь ореховые глаза, врезавшиеся с каждым разом все глубже в мою душу. Мое сердце гулко забилось, отзывалось в каждой частичке моего тела. Казалось, земля могла впитывать его биение и транслировать окружающим. Ему. Это было все, что нужно, чтобы я растаяла и сильнее прильнула к родной ладони.
— Жадеитовые, — прошептала я, наблюдая за Массерия. — Так он описывал мои глаза, — мои глаза сузились, а губы извернулись в хитрой улыбке. — Но твой вариант мне тоже безумно нравится.
— Ты убиваешь меня, Mia Rovina,— выдохнул Мэдс, придвигаясь ко мне ближе. Вторая рука обхватила другую щеку, заключая мое лицо в капкан из тепла и силы. Он наклонился и прижался губами к моему лбу. Это был не поцелуй страсти. Это была печать. Клятва. Нежность, от которой хотелось выть. В этом жесте было больше интимности, чем в любом сексе.
— Когда-нибудь я обязательно сделаю это, — прошептала я, чувствуя, как внутри разгорается пожар.
Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза. Его зрачки расширились, поглощая радужку.
— Да. Это сто процентов будешь ты. И я буду ждать этого момента.
Глава 18. Мэддокс
И я не врал.
Я всегда знал, что умру из-занее. За нее. Ради нее.
Моя жизнь, моя работа, моя — как бы не было это слово противоречиво в моем понимании — судьба, моя тень — это факторы, обеспечивающие мне смерть не от старости. Пуля, нож и даже кровоизлияние от черепно-мозговой травмы куда вероятнее, нежели отведенное организму время. И каждый человек, вступивший на подобный путь готов к этому. Я готов... Но если я хоть немного мог управлять своей жизнью и банально выбрать, как умру, то предпочел бы пулю в грудь. Пулю, предназначенную ей.
С трудом оторвавшись от светлого лица девушки с волшебными зелеными глазами, мягко сжимающей мою ладонь своими маленькими тонкими пальчиками, я заставил себя подняться. Она легко отпустила меня, зная, что я всегда буду рядом.
Мышцы заныли от долгого сидения на твердой земле. Сколько мы здесь? Час? Два? Я потерял счет времени, сначала слушая тирады того сопляка, а потом утопая в хвойных ветвях леса. Мне пришлось потянуться, чтобы скрыть свое раздражение от сказанных им хвалебных речей. Джиселла заслуживала их. Должна была знать и каждый день слышать, насколько она удивительная. Но слышать это от другого? Я был готов вырвать ему язык.
И еще больше меня бесил мой собственный брат. Он был начитанным, как будто выполз из страниц викторианского романа, и обладал всей литературной ересью, необходимой для соблазнения девушек. Его словесные уловки были настолько изощренными, что я иногда задумывался, не стоит ли ему менять профессию на писателя. Но в отличие от главных героев любимых книг, он не относился к Джиселле с тем трепетом, который она заслуживала.
Я наблюдал, как она, полная надежд и мечтаний, искренне переживала за него, пытаясь понять его поведение. И именно это меня больше всего бесило. Он продолжал трахать все, что движется, не думая о том, как это ранит её.
Каждый раз, когда я ловил его за тем, как он закидывается всякой ерундой для кайфа, я хотел разбить ему лицо. Я ненавидел его слабость. Ненавидел то, как он убивает себя. Но я не мог его остановить, запретить ему делать это, потому что знал, какие демоны грызут его изнутри последние десять лет. Я не мог отобрать у него единственное "лекарство", даже если оно было ядом.