Глава 2. Джиселла
Целый час. Шестьдесят минут пытки. Именно столько времени я провела в роли няньки, показывая Рэю — так он, с фальшивой дружелюбностью, попросил себя называть — изнанку нашего школьного террариума.
Мы начали с административного крыла, где он забрал расписание, аккуратно сложенное в папку. Его пальцы сомкнулись на ней с такой силой, словно там был не список уроков, а досье на врагов. Глаза светились любопытством, но холодным, вивисекторским, словно он анализировал каждую деталь.
Библиотека встретила нас запахом старой бумаги и мертвой тишины. Миссис Лоуренс сидела за своим столом, как Цербер, охраняющий врата в ад. Страницы в её руках переворачивались с тяжелым шелестом, словно сама книга сопротивлялась, не желая раскрывать свои тайны недостойным. Рэй скользил взглядом по стеллажам не как читатель, а как человек, оценивающий. В мягком свете высоких окон его профиль казался высеченным из камня — и таким же бездушным.
Далее — профильные кабинеты. Рэй, похоже, плевать хотел на уникальные возможности для обучения. Его взгляд скользил по камерам наблюдения, пожарным выходам и замкам. Спортивный зал заинтересовал его чуть больше: он наблюдал за летящим в корзину мячом с расчетливым прищуром.
В кафетерии, наполненном ароматом кофе и дорогой выпечки, его лицо на секунду дрогнуло, но в глазах тут же промелькнула тень брезгливости. Словно меню было недостаточно изысканным для его вкусов. Или недостаточно отравленным.
Но больше всего бесили вопросы. Бесконечные, липкие вопросы, которыми он пытался вскрыть меня, как консервную банку.
— В этой школе учатся только дети из богатых семей? — спросил он, и в голосе скользнуло неприкрытое высокомерие.
— Нет, конечно. В Истон-Парке также есть стипендиальная программа. Примерно пятнадцать процентов учеников, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё сжималось от неприязни.
— Уверен, никто не распространяется о том, кто именно эти счастливчики. Иначе их бы сожрали заживо, — недобро усмехнулся Рэй, — Ты знаешь кого-нибудь из... таких?
Я искоса глянула на него. Он шел рядом, внимательно разглядывая картины в коридорах, но я чувствовала, что все его внимание сфокусировано на мне. Он был ниже Массерия, но все равно возвышался надо мной, давя своим присутствием.
Я была бы полной идиоткой, если бы верила, что в Истон-Парке есть место равенству. Здесь бедность — это грех, а стипендия — клеймо. Богатые отпрыски носили свои привилегии как доспехи, а стипендиаты... они выживали. Я не знала, зачем Рэю эти имена. Для шантажа? Унижения? Или просто чтобы потешить свое эго, втоптав кого-то в грязь?
И я действительно знала парочку людей, только потому, что они сами решили поделиться этой информацией. Как, например, Ксавьер Найт — лучший друг Мэддокса, который всегда выделялся своим обаянием и уверенностью, или Лея Нельсон — десятиклассница, которая в прошлом году подверглась жестокому буллингу, но, несмотря на это, проявила невероятную стойкость.
Но я скорее откушу себе язык, чем сдам их этому стервятнику.
Даже если никто не знал, кто стипендиат, все видели.
В Истон-парке каждый наблюдает за тобой, даже если ты этого не замечаешь. Твоя прическа, макияж, состояние кожи, загар, дорогие брендовые шмотки, сумки, обувь — все это становится частью неформального рейтинга, по которому оценивают, кто есть кто. Богачи всегда выделялись качеством одежды и аксессуарами, которые говорили об их статусе. Даже сейчас я шла в школьной форме, которую перешивала под себя, добавляя свои детали и предпочтения. Для стипендиатов такая роскошь, как индивидуальная пошивка, была недоступна. Им приходилось довольствоваться стандартными моделями, которые не могли подчеркнуть их индивидуальность.
Валери, например, никогда не перешивала свою форму, но ее ухоженные гладкие темные волосы, элегантная походка и осанка, небольшие сережки с бриллиантами и безупречная матовая помада от Dior говорили сами за себя. Она всегда была в центре внимания, а ее сумка Kelly от Hermes, за которой она так яростно охотилась, была символом ее статуса. Все эти мелочи, незаметные для простых людей, складывались в образ богатого отпрыска, который не оставлял шансов на равенство.
— Нет, — отрезала я, вглядываясь в абсолютно пустой коридор.
— Не знаешь или не хочешь говорить? — его голос стал вкрадчивым, скользким. Он словно пробовал прочность моей защиты.
Его лукавые глаза вызывали у меня раздражение. Я ответила ему сердитым взглядом, но он лишь усмехнулся в ответ.
— Понял. Нет так нет.
Он вскинул руки в притворной капитуляции, но его глаза смеялись. Злые, холодные глаза.