— Я могу погубить тебя, — произнёс он, и его губы коснулись моей сонной артерии, пульсирующей под кожей, как предательский сигнал.
Сердце пропустило удар, и я сама не заметила, как обхватила его шею руками — не понимая, приближаю ли его лицо к себе, чтобы утонуть в нём глубже, или, наоборот, удерживаю на расстоянии, словно боялась.
Мы были в этом странном состоянии, где страх и желание переплетались, создавая невыносимое напряжение. Его глаза, полные сомнений и тревоги, искали ответы в моих, а я была готова открыться ему, но в то же время боялась последствий: что, если эта тьма поглотит нас обоих? Что, если его одержимость сломает меня окончательно, а моя слабость — его?
Его нос скользнул по моей коже — черт знает, где он был до этого, и я чуть ли не вырывала волосы на своей голове от всех приходящих идей, от одиночества, что давило на меня, как тяжёлая завеса. Мне ещё предстояло выбить из него всё, что он может мне рассказать о случившемся — когда его рана затянется, когда он перестанет прятаться за этой стеной боли. Однако сейчас я не хотела оставаться одна. Не с ним. Не в этой комнате, где воздух был густым от нашей общей тьмы.
— Тогда тебе следует отпустить меня, — подражая ему, шептала я у самых его губ, чувствуя их жар, их вкус. Это была простая провокация, — Прогнать и сказать держаться подальше...
Мои ногти впивались в его затылок массажными движениями — не царапая, а требуя, оставляя лёгкие следы, которые завтра напомнят ему обо мне. Он рычал, прижимая меня к постели с такой силой, что пружины скрипнули в протесте. Холодный металл кобуры врезался в мой бок — напоминание о том, где он был. А его колено... оно раздвинуло мои ноги с силой, от которой захватило дух, обнажая меня перед ним, уязвимую и жаждущую. В полумраке комнаты его глаза блестели — хищные, голодные, обещающие, что он возьмёт всё, что захочет, и даст в ответ свою тьму.
Ему потребовалась секунда, чтобы ответить — секунда, в которой я видела, как его зрачки расширяются, поглощая радужку, как тьма в нём оживает.
— Нет, — с улыбкой протянул он.
Его губы обрушились на мои — не поцелуй, а нападение, захват территории, где нет места для отступлений. Зубы царапали, язык захватывал, проникая глубоко, как будто он хотел выпить меня всю. Вкус крови — его или моей? — заполнил рот, солёный и медный, смешиваясь с нашим общим жаром, делая этот поцелуй актом насилия и поклонения одновременно.
Это не были милые и невинные поцелуйчики из тех романов, что я глотала по ночам, прячась от реальности. Это было жадно, страстно и горячо — как пожар в аду, где мы оба горим, но не хотим тушить. Мои ладони запутались в его мягких коротких волосах, порой потягивая их, царапая кожу головы, требуя больше, глубже, больнее. Его рука крепко сжимала мою талию, пальцами впиваясь в плоть, оставляя следы, что будут болеть завтра. Другая удерживала его вес. Внизу живота затянулся узел — тугой, пульсирующий, готовый лопнуть, — и я была готова кричать от этого напряжения. Он обжигал меня всю, выворачивал наизнанку, заставляя тело изгибаться навстречу, а разум — тонуть в хаосе.
Мэдс отстранился, покусывая мою нижнюю губу — лёгкий укус, что послал вспышку боли и удовольствия по нервам, — когда стало нечем дышать. Мы оба задыхались, разглядывая разгорячённые лица друг друга: его щёки пылали, губы опухли и блестели от нашей слюны, глаза — бездонные колодцы тьмы, где я видела своё отражение — разбитое, но живое.
— Мы не в твоих грёбаных романах, — прорычал он, и его голос был хриплым от желания, пропитанным той самой тьмой, что делала его опасным. — Я не отпущу тебя. Никогда. Ни за что. Я сделаю всё, чтобы ты была в безопасности... даже если для этого придётся сжечь весь этот мир дотла. — Его губы снова нашли мои, в них не было нежности — только договор, клятва, выжженная на коже. Наши языки сплетались, как провода на бомбе замедленного действия — один неверный импульс, и взрыв разнесёт нас в клочья. Но я хотела этого взрыва. Хотела его тьмы, его одержимости, потому что в ней была моя свобода — от прошлого, от страхов, от самой себя.