И я верила ему.
Верила так сильно, как не верила никогда себе.
Я вздрогнула, ощутив его ладонь, плавно поднимающуюся по моей руке — ту, что держала меня за талию. Он с шумом выпустил воздух, отстранившись ровно настолько, чтобы его пальцы прошлись по подвеске на моей шее — нашему символу, кристаллу, пропитанному кровью обещаний. Его глаза неотрывно следили за ними, пока я сама наблюдала за различными изменениями в потемневших от желания "орехах" — как они сужаются, фокусируясь на мне, как хищник на добыче.
— Возможно, сегодня твой контроль даст трещину? — шутливо хмыкнула я, наблюдая, как Мэддокс немного слезает с меня и усаживается между моих ног.
Дыхание сперло, а вены наполнились страхом — холодным, липким, как воспоминание о той ночи, когда мир сломался. Я знала, что он не причинит мне вреда — его тьма была моей защитой, — но прошлое всегда наступало не вовремя, шепча: "Ты сломана, ты не достойна". Тело напряглось, мышцы сжались, готовясь к удару.
— Мэдс... — вырвалось хрипло, но губы захлебнулись его поцелуем — не лаской, а удушьем, когда сильные руки, обхватив талию, усадили меня на его колени. Мои ладони упали на мощную грудь, пальцы утонули в мускулах, чувствуя под ними бинты — напоминание о его боли. А глаза... наши глаза столкнулись, и в его — буря, в моих — шторм. — Твоё сердце... — пораженно выдохнула я, аккуратно поглаживая забинтованную часть, чувствуя, как оно молотит под ладонью, дикое и неукротимое. — Оно так быстро... бьётся...
— И все из-за тебя. Оно все еще работает только из-за тебя, — шептал Мэддокс, коснувшись своим носом моей щеки.
Мурашки побежали по спине, волной удовольствия и ужаса, а его властный взгляд, полный тёмной страсти, заставил мои губы изогнуться в едва уловимой улыбке. Я кивнула, почти незаметно, но он уловил это мгновенно — его инстинкты были отточены годами выживания в аду. Его губы, мягкие и в то же время неумолимые, снова нашли мои. Он не просто целовал меня — он владел мной, его поцелуй был как шторм, обрушивающийся на берег, сметающий все на своём пути: барьеры, страхи, дыхание. Я тонула в этом, в его вкусе, в его жажде, которая становилась моей. Он посасывал мой язык, медленно, мучительно, каждый его жест был как обещание вечной ночи, где мы оба — пленники друг друга.
Его губы скользнули по моей скуле, оставляя за собой след из огня. Я чувствовала, как мое тело отвечало ему, как будто оно знало его лучше, чем я сама: соски затвердели под тонкой тканью майки, бедра невольно сжались, ища трения, а низ живота — тот узел — затянулся туже, пульсируя в такт его дыханию. Его поцелуи опускались ниже, к шее, к ключице, и я слышала свои стоны — низкие, хриплые, почти животные, вырывающиеся без спроса. Они пугали меня своей откровенностью, этой первобытной жаждой, что рвала меня изнутри, но я не могла остановиться. Каждое прикосновение его губ было как искра, воспламеняющая мою кожу, заставляющая дрожать от желания, которое я едва могла сдерживать — оно жгло, как яд, распространяясь по венам, делая меня зависимой от него, от этой тьмы, что он дарил так щедро.
Его руки были как оковы — тяжёлые, неумолимые, но я не хотела свободы. Одна крепко сжимала мою талию, притягивая меня так близко, что я чувствовала каждый его вздох, каждый удар сердца под бинтами, каждую мышцу, напряжённую от сдерживаемого голода. Другая скользила по моему телу с уверенностью человека, который знает, что ему принадлежит: пальцы прошлись по рёбрам, оставляя мурашки, спустились к бедру, сжимая плоть, и я ахнула, когда он слегка ущипнул — не больно, но достаточно, чтобы напомнить: он здесь хозяин. Его прикосновения были тактильными картами моей кожи — он изучал меня, как враг перед битвой, но с любовью убийцы, что ценит свою жертву. Пальцы скользнули под майку, коснулись живота, поднимаясь выше, к груди, и я выгнулась, когда большой палец прошёлся по соску — лёгко, дразняще, заставляя меня стонать в его рот.
Поцелуи Мэддокса, медленные и властные, опускались по моей ключице. Его шёпот, низкий и хриплый, был наполнен словами, которые я едва могла разобрать — "моя", "навсегда", "не отпущу" — мантрой, успокаивающей и одновременно разжигающей что-то глубоко внутри. И это действительно действовало — я размякала в его руках, отчаянно хватаясь за его мускулистые плечи, ногти впиваясь в кожу, оставляя полумесяцы, метки моей собственной одержимости. Внизу уже всё было мокрым — давно, предательски, ткань трусиков пропиталась, прилипая к коже, и это ощущение было одновременно волнующим и пугающим, как предвестие чего-то невероятного, что вот-вот произойдёт, разорвёт меня на части.