Я тонула в этом, в его жаре, в его власти, и чем глубже он погружал меня в это состояние, тем сильнее я чувствовала, как что-то внутри меня натягивается, как струна, готовая лопнуть.
Страх...
Он пришёл внезапно, пробежался по мне с такой скоростью, что я мгновенно заледенела — воспоминание о той ночи, о грубых руках, о боли, что разрывала изнутри, нахлынуло, как волна, топя в панике. Я оттолкнула его, резко, почти инстинктивно, тело сжалось в комок, готовое к удару. Мэддокс отпрянул с лёгкостью, которая меня удивила — его движения были грациозными, как у хищника, что знает цену импульсу. Его глаза, тёмные и глубокие, как ночь без луны, смотрели на меня с недоумением, но без злости — только с той тьмой, что шептала: "Я подожду, но ты моя". Он не настаивал, не пытался вернуть меня силой — он просто ждал, сидя на коленях, его грудь вздымалась тяжело, бинты белели в полумраке, а руки — сжаты в кулаки, но не угрожающе, а сдержанно, как будто он боролся с собой ради меня.
Раньше мне казалось, что мужчины слишком массивные для меня, как будто их сила могла подавить и уничтожить — так же говорил и Чейз, уверяя, что мне стоит быть осторожной, что я не должна терять контроль, потому что в нашем мире контроль — это всё, что у нас есть.
Но сейчас...
Я смотрела на него, чувствуя, как мое дыхание сбивается, как сердце бьется так сильно, что, кажется, готово вырваться из груди и упасть к его ногам. Он сидел передо мной, не двигаясь, словно боялся напугать — его мускулы напряжены, вены на руках проступили, а взгляд... в нём была мольба, скрытая под слоем стали: "Доверься мне, Mia Rovina".
— Я... — мой голос дрожал, но я не могла закончить, слова застревали в горле, пропитанные слезами, что жгли глаза.
— Джи... — его голос, низкий и хриплый, прозвучал как приказ, но в нем была такая нежность — редкая, вырванная из глубин его тьмы, — что я почувствовала, как моё сердце сжимается в кулак. Его ладонь, тёплая и шершавая от мозолей — от рукояток пистолетов и ножей, — прикоснулась к моей щеке, и я не смогла сдержать слёз. Они катились по моему лицу, горячие и предательские, освобождая все те эмоции, которые я хранила внутри: страх, что я сломана навсегда; уязвимость, что делала меня голой перед ним; и любовь, тёмную, всепоглощающую, что пугала больше всего.
Я была сломанным предметом — меня усердно раскромсали, а потом склеили наспех скотчем, но один удар — и меня нет. Моё тело дрожит уже только от одного прикосновения, и в голове мелькает мысль: неужели я была хрустальной вазой, способной разбиться от одного дуновения ветерка? Неужели я никогда не смогу прикоснуться к дорогим сердцу людям без потока паники? Мысли о том, что я не смогу заняться любовью с кем-то, заполняли меня страхом и отчаянием — почему я вообще этого хочу? Это же так грязно и отвратительно. Я отвратительна... Внутри меня раздавался голос, который повторял эти слова, как заклинание, и я чувствовала, как он проникает в самую глубину моей души, отравляя всё, к чему прикасался. Неужели я настолько испорчена, что не заслуживаю близости? Не заслуживаю его — этого монстра с сердцем, что бьётся только для меня?
— Нет, не смей, — грозно прорычал Мэддокс свой приказ, и его голос — низкий, вибрирующий, как рык зверя, — прорвался сквозь мою панику, заставив меня замереть.
Он обхватил мое лицо своими большими ладонями, заставляя меня смотреть ему в глаза. Его прикосновение транслировало невероятное тепло, а большие пальцы бережно утирали мои слезы. Ореховые глаза заглянули в мои, полные решимости и заботы — той тёмной заботы, что граничила с одержимостью: "Ты моя, и я уничтожу любого, кто заставит тебя плакать, даже если это ты сама".
— Не смей говорить так, — продолжал он свое рычание, и я поражалась тому, что не боялась этого вовсе — в отличие от страха, который охватывал меня при мысли о близости, его гнев был защитой, щитом от моей собственной тьмы.
Он немного встряхнул меня — не грубо, а настойчиво, как будто вытряхивая демонов, — и из меня вырвался всхлип, мокрый и надломленный. Я ощущала, как его слова проникают в самую глубину моего сердца, заполняя трещины, как кровь в рану:
— Ты не сломана, и ты не отвратительна, слышишь? Ты самое прекрасное, что случалось со мной — свет в моей тьме, причина, по которой я ещё не сгорел дотла.
Я хотела возразить, сказать, что он ошибается, что я не заслуживаю таких слов — я, с моими шрамами, с моей грязью внутри, — но он не дал мне шанса. Его лоб прижался к моему, кожа к коже, пот к поту, и в этот момент я почувствовала, как что-то внутри меня сдвигается — как будто трещины начинают затягиваться, под его взглядом, под его теплом. Его дыхание — горячее, неровное — смешалось с моим, и мир сузился до нас двоих: его рук на моих щеках, его глаз, что видели меня всю — разбитую, но целую.