Феникс, сидя рядом, не мог не улыбаться, наблюдая за этой сценой — его глаза, карие и озорные, смягчались, когда Джулия оборачивалась к нему, и с лёгкой укоризной отвечала на его бесконечные вопросы: "Нет, солнышко, я не забыла про твои любимые блины... ой, подожди, вот они!" Она трепала его за щёки, смеясь, когда он делал недовольное лицо — театрально, как всегда, — и прижимала к себе для крепких объятий, её руки обнимали его плечи, как будто хотела запомнить этот момент навсегда, вдохнуть его запах — сигареты, одеколон и ту мальчишескую беззаботность, что маскировала его демонов.
Ей это действительно было нужно после двух недель постоянных терзаний за моё здоровье — ночей, когда она сидела у постели, меняя повязки, шепча молитвы, что не спасли бы от пули, но смягчили боль. Я не мог винить Джулию в том, что Феникс был её любимчиком — что во мне она всегда видела его отголоски: те же глаза, тот же упрямый подбородок, но в моей тьме она видела тень его света. Каждый раз, когда она смотрела на меня, её глаза напоминали о том, как она переживала за моего близнеца — за того мальчика, что прятался в клубах и порошке, чтобы не тонуть.
Когда она видела моё ранение — кровь на бинтах, швы, что расходились под пальцами, — её сердце сжималось, и я понимал, что в эти моменты она не могла не представлять, каково это — потерять кого-то, кого она так сильно любила, как сына. Я чувствовал, как её забота и тревога накладывались на её нежные чувства ко мне — тёплые, но с привкусом вины, — и это было одновременно приятно и тяжело: приятно — потому что в нашем мире материнская любовь — редкость, как снег в аду; тяжело — потому что я видел, как она разрывается, выбирая между нами.
Я знал, что ей нужно было отвлечься, почувствовать радость и лёгкость, которые она так долго искала в нашем доме теней. Поэтому, наблюдая за тем, как она смеётся и общается с Джиселлой и Фениксом — её рука на плече Никса, другая — на ладони Джиселлы, — я испытывал облегчение, смешанное с тоской. В этот момент, когда она была окружена любовью и поддержкой, я понимал, что это именно то, что ей нужно — семья, что держит нас всех на плаву. Но в глубине души шевельнулась тьма: сколько ещё таких моментов, прежде чем реальность — пули, предательства — разобьёт это?
Сонный Ник пытался привести свои мысли в порядок после всего услышанного от нас на непроснувшуюся голову, и расставить все факты по полочкам. Но всего действительно было слишком много: контракт с Каморрой, что висел дамокловым мечом; нападение Братвы, что оставило следы крови на коврах; подстрекательство Нью-Йорка, чьи тени ползли, как яд; тишина со стороны Иллариона Власова — русского медведя, что не рычал, но когти прятал. Ведь не мог же он закрывать глаза на отсутствие стольких людей в течение этих двух недель? Мог ли он действительно быть задействован здесь?
***
Две недели назад:
По договорённости между Ником — как временно возглавляющим Сенза-Темпо, с его холодным расчётом и железной рукой, — и Деметрио Кастеллани, главой Каморры, с его южным жаром и змеиной хитростью, мы с Фениксом должны были отправиться в Вегас для решения ряда проблем, требующих нашего присутствия. Уже довольно много лет между нами сохранялось сотрудничество. Главным объединяющим фактором была война с Коза Нострой, этой старой гнилью, что желала подобрать под себя территории Каморры и устранить всех "мятежников" Сенза-Темпо.
Однако весь наш план пошел крахом. Стоило нам только вступить в зону прилета аэропорта, как в глаза тут же бросился молодой парень с копной шоколадных волос, одетый в черные кожаные вещи и окруженный дюжиной людей. Телохранители? Их взгляды скользили по нам, оценивая, как мясники — тушки на рынке, и воздух сгустился, пропитавшись напряжением, что висело, как дым перед взрывом.
— Теплый прием, — прошептал брат, слегка склонившись ко мне, его плечо коснулось моего — твёрдое, готовое к удару.
Меня поразило, что всё в нём — начиная от голоса, низкого и вибрирующего, — было напряжено, словно он действительно готовился к бойне: кулаки сжаты, плечи расправлены, глаза — карие, но теперь с хищным блеском — сканировали толпу. Я поражался не столько ситуации, сколько тому, что миролюбивый Феникс — тот, кто ненавидел драки, предпочитая слова кулакам, — был готов дать отпор дюжине головорезов, его тело дрожало от адреналина, как струна. Он не часто покидал город, желая оставаться подле Джиселлы, потому мог не узнать старшего сына Деметрио: Маттео Кастеллани, с его серыми глазами, как сталь, и улыбкой, что могла быть дружелюбной или смертельной.
— Умерь свой пыл, боец, — хмыкнул я.