Садовники заполонили передний двор, приводя в порядок кусты, клумбы и деревья. Я наблюдал за ними с некоторым раздражением — они суетились, словно это был последний шанс навести порядок в этом месте, их секаторы щёлкали, как затворы пистолетов, и каждый хруст ветки отзывался во мне эхом: в нашем мире порядок — иллюзия, за которой прячется хаос.
Даже грумер приехал, чтобы подстричь шерсть и когти Таймлессу. Не удивлюсь, если ему еще и зубы почистят.
Голова трещала от нескончаемых звуков — лязг, топот, жужжание газонокосилки — и наличия чужих людей в моём собственном доме, где обычно царила тишина и покой, пропитанные запахом кожи и виски, пока Никс не начинает скучать в своей комнате и не зовёт хаос.
Но это он...
— Господин, ваш кофе, — раздалось после короткого стука в дубовую дверь кабинета Анастасио, девичий голос, слишком сладкий, слишком приглашающий.
Даже без присутствия Феникса подле мне была просто необходима дополнительная энергия этим утром. Мне пришлось провести почти пять часов в небе, перелетая с одного берега страны на другой. Хоть это и был частный скоростной самолет. Мы оказались на родных территориях поздней ночью, и об отдыхе не было никакой речи. По крайней мере у меня. Время, проведенное с Джиселлой, — это сама благодать, но мне, как и любому человеку был необходим сон. Моя голова откинулась назад на спинку кресла — кожа скрипнула под весом усталости, — и я прикрыл глаза в попытке успокоиться.
“Эй-эй! Успокойся, дыши. Вдох и выдох. Вот, так, — в голове всплыл высокий девичий голосок, а на ладонях появилось приятно обжигающее тепло, - Если тебе сложно, ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь”.Перед глазами появилась маленькая улыбчивая девчонка с высоким рыжим хвостом хвостом — Джиселла, лет десяти, её щёчки пухлые, глаза блестят от слёз, но она держит мои ладони в своих, прижимая к своей коже, теплее солнца. Она сидела перед моей больничной койкой и тихо напевала мне какую-то мелодию — колыбельную, что мама пела нам с Никсом, до того, как тьма забрала её. И это помогло мне в прошлом... её тепло прогнало демонов, её голос — свет в темноте, её вера — якорь, что держал меня от края.
Но не сейчас...
Безудержное тепло разлилось по всему моему телу, заставляя сердце с безумным ритмом отбиваться о мою грудную клетку.
Хочу к ней...
Она была где-то в этом доме — может, проводила время с Джул у бассейна, её смех звенит над водой, тело блестит от солнца; может, с Анастасио в библиотеке, её пальцы скользят по книгам, а он учит её теням нашего мира. Она была мне нужна. Сейчас.
Резко встав с кресла в порыве собственных желаний — ноги ударили по ковру, эхом отдаваясь в висках, — я не заметил горничную перед собой и сбил её с ног. Она упала на пол с тихим вскриком, и недоумение, смешанное с злостью, отразилось на моём лице — брови сошлись, челюсть сжалась. Я на мгновение растерялся, не понимая, как она могла оказаться здесь. Взгляд упал на кофейный столик рядом — там стояла чашка свежесваренного кофе, парящая, ароматная, и это объясняло её присутствие: она вошла, чтобы служить, но задержалась. Но в чём была проблема просто оставить кружку и уйти — тихо, незаметно, как тень?
Я смотрел на распластавшуюся передо мной девушку — брюнетку лет двадцати пяти, с формой, что обтягивала тело слишком туго, с глазами, что теперь горели не страхом, а расчётом. Она не торопилась вставать, продолжая глядеть на меня снизу вверх — поза покорная, но глаза... в них был блеск, хищный, как у волчицы, что учуяла добычу. Такой взгляд ни с чем не перепутаешь — он обещал игру, в которой я был призом. Её язык откровенно облизнул губы — медленно, приглашающе, оставляя блеск, — а ладонь плавно скользнула от оголённых ключиц — блузка расстёгнута на одну пуговицу лишнюю — к выпирающей груди, пальцы прошлись по краю лифчика, дразняще.
Мне вспомнилась школьная форма Джиселлы — она выглядела в ней до одури сексуально, , как запретный плод, что манил и жёг, но никак не вызывающе или пошло, в отличие от этой горничной: Джиселла носила её с вызовом, но чистотой — юбка задрана ровно настолько, чтобы дразнить, рубашка расстёгнута, чтобы дышать, — а эта... эта была дешёвой имитацией, грязью, что оскверняла воспоминание.