-А кого?- тут же насел он, чуть крепче сжимая руки.
Мне стало немного неприятно, но ещё не больно.
-Я не могу сказать тебе,- попыталась я убрать его руки, но ничего у меня не получилось. Они как будто приросли к моему лицу, что меня тут же напугало,- Алекс, отпусти меня!
-Регина, я задал тебе простой вопрос,- прорычал парень в ответ, не услышав меня,- что он сделал тебе?
-Ничего, ничего не сделал,- задёргалась я всем телом, пытаясь как-то освободиться.
Вариант быть придушенной меня нисколько не привлекал.
Эй, Алекс, что с тобой? Почему ты себя так ведешь? Прекрати, мне больно!
-Не ври мне,- чужим, не принадлежащим Корнилову голосом рыкнул он,- подобным образом не реагируют на людей, которые ничего тебе не сделали.
Вот же философ нашелся! И вообще, какое тебе дело?
Я молча опустила руки. Говорить что-либо не стала, решив, что он меня просто не слышит сейчас. И я стояла вот так, глядя ему в глаза, молча и ничего не делая.
Кто бы мог подумать, что именно это на него подействует отрезвляюще?
Алекс не просто отпустил меня – он шарахнулся назад, будто я была больна чем-то смертельным, неизлечимым и заразным. В ужасе посмотрев на свои руки, он обратил широко распахнутые глаза на меня, будто не веря в то, что делал. Не желая верить.
Я продолжила молчать, он тоже ничего не говорил. А я ждала от него слов. Неважно каких, каких-нибудь, любых.
-Регина,- скованно позвал он.
Ну вот, опять. Я знаю свое имя, незачем повторять его каждый раз.
-Регина,- будто назло, вновь сказал он мое имя.
-Я знаю, как меня зовут,- процедила сквозь сжатые зубы, чувствуя подступающую злость.
На что я злилась? На него. На себя. На Яра. На Света. А ещё на маму Алекса и вообще на весь мир вокруг. Вот что я такого сделала, что всё это «счастье» привалило мне одной? Почему я? За что?
-Маленькая моя, не злись,- выставив руки по направлению ко мне, шагнул Корнилов вперед.
Я и не заметила, как отскочила от него на добрых два шага, вскинув руки в защитном жесте.
-Не трогай меня,- приказала ему совершенно серьезно.
Лицо Алекса исказилось гримасой неподдельной боли. Что, не привык слышать подобное, да? Конечно, наш великий Корнилов может слышать только «да».
38. Скажи мне, какого цвета твоя любовь
-Маленькая, давай не будем,- я видела, как сжались его щеки, и слышала, как огрубел голос.
А разве я заслужила, чтобы со мной так обращались? Что я ему сделала? Ничего. Ни-че-го.
Совершенно. Абсолютно.
Я была с ним мила. Не вешалась на него и не требовала внимания, что обычно делают большинство из остальных девушек. А в случае с Алексом так поступила бы каждая из них. Я не гонялась за ним, только лишь с ним, спасая его зад от фанатов. Я ему свои вещи давала! И я его прикрывала несколько раз. Я из-за него терпела Милану и других ненормальных.
Я из-за него чуть не сгорела. Если всё остальное можно посчитать пустяком, то такое… Это выше моих сил.
Но я обещала ему помочь с его мамой, а обещания, как известно, нужно выполнять. Вот я и выполню, а потом… Не думаю, что нас с ним будет ещё что-то связывать.
Я с трудом подавила в себе начинающуюся истерику, с ещё большим трудом заставила себя улыбнуться.
-Не будем,- спокойно согласилась с ним, мысленно обещая себе подумать обо всем вечером, когда останусь одна,- идём, твоя мама ждёт.
Я пошла первая, не ожидая от него ни слов, ни каких-либо действий. И услышала позади себя лишь тяжелый вздох, после чего на мою талию легла горячая ладонь, а кожу шеи обожгло не менее горячим дыханием.
-Мы поговорим об этом потом, хорошо?
-Конечно,- легко согласилась я, ощущая, как стало тяжело в области сердца.
Едва ступив в дом, я сразу поняла, что он чужой. В смысле, я и до этого это прекрасно понимала, глядя на него, но тут почувствовала нежно-сладкий шлейф чужих, незнакомых мне духов, и убедилась прочно.
-Ах, Алекс!- оглушил нас с парнем громкий женский визг.
О-о-о, какой кошмар! Мои бедные уши!
Со стороны послышалось веселое цоканье высоких тоненьких шпилек. Их-то я первыми и увидела. Чуть выше были худенькие стройные ноги, затем белая юбка-карандаш, ещё выше небесно-голубая блузка, в юбку заправленная, оголяющая ручки и шею. Ну, а выше шеи, естественно, было то, что и должно там быть: голова. Светлая, как у Алекса и Жени, но явно подкрашенная чьи-то умелыми руками. Среди белоснежных, как снег, прядей проглядывали пепельно-серые и даже дымчато-голубые, коих было куда меньшее количество. Всё это дело было убрано в высокую сложную прическу, закрепленную явно не одним десятком шпилек и залитое не одним тюбиком лака. Лицо женщины… скажем так, за старательным слоем профессионального макияжа я всё же сумела разглядеть, что этой даме уже больше сорока.