Бред. Кто ж работал-то, интересно, пока все по школам штаны протирали? Эдак и с голоду помереть недолго.
«Работали взрослые, — поддернув вечно сползающие очки, разъяснила Рэду Люля, бункерная педагогиня, адаптами горячо и дружно ненавидимая. — Сколько можно повторять?.. До того, как все случилось, дети учились в школе и слушались старших! Это было их основной обязанностью. Понятно?»
«Понятно», — пробурчал Рэд.
Хотя ни хрена он не понял. Неужели взрослых было так много, что детям можно было вообще не работать?
По словам Люли, тогда почти у каждого ребенка было целых два собственных взрослых: мать и отец. И Герман этот удивительный факт подтверждал. Но, по прикидкам Рэда, че-то до фига тогда народу получалось. Где ж они помещались-то все, интересно?.. И откуда столько еды брали?..
Но задавать вопросы он благоразумно не стал — и так со всех сторон шикали. Если Люля сейчас в раж войдет, да понесет свою нудятину — из класса и после звонка не сбежишь, сиди-слушай дуру эту.
С ее слов выходило, что раньше не только жизнь была другая, но и дети — другие. Умные, воспитанные, читать-считать любили — загляденье, хоть в рамку вставляй! А адапты учебу терпеть не могли. В Бункер Герман их силой выпихивал.
Пашка — из старших — рассказывал, что это Евгеньич командира науськал. Раньше Герман ни с какой учебой к ним не лез, а потом ему старый хрен по ушам поездил — как же так, дети растут неграмотными! — ну, командир и велел тем, кто постарше, в Бункер тащиться. Лично отвез, посмотрел, где будут жить. Наказал учиться и Евгеньича слушаться. Через месяц, сказал, навестит.
Но так уж вышло, что увиделись подопечные с Германом раньше, чем через месяц. Учеба у адаптов не задалась.
Нет — уроки еще можно было пережить.
Но после каждого урока полагалась перемена. И потом, когда отпустят, и все, что задано, сделаешь — свободное время. И что, спрашивается, в это свободное, мать его, время делать-то?
Дома они играли в хоккей — на траве, лед в новом мире уцелел только в воспоминаниях. Герман сам разбивал ребят на команды, сам тренировал. Подрастая, они даже по спальням стали селиться командами, так удобнее было. Клюшки себе делали сами, по росту. Чувствуешь, что клюшка стала мала — значит, вырос, пора мастерить новую.
А в Бункер клюшки не взяли, ни один не догадался. Почему — понятно, собирались-то по-взрослому, как в поход. А в походе, известное дело, не до игрушек! Кто ж знал, что тут тебе и перемены, и свободное, мать его, время?
Причем, что самое обидное, возле Бункера имелся стадион — самый настоящий, с малость заросшими, но все еще ровными площадками. Их туда каждую ночь после уроков выпускали «гулять».
— Как скотину на выпас, — ворчал Пашка.
Хрен ли, спрашивается, там «гулять»? Бродить стадом баранов, траву щипать, кучи наваливать?
В общем, клюшки нужны были до зарезу. Но идею попросить Германа привезти инвентарь в следующий раз отмели: во-первых, «следующий раз» настанет нескоро, а во-вторых, неизвестно — привезет командир клюшки или пошлет подальше. Оставалось одно — кому-нибудь быстренько сгонять, домой и обратно.
Решили, что пойдет Пашка. Он был почти самый старший — после Анжелы — и дорогу хорошо знал.
— Вот же дураки мы были! — вздыхал потом Пашка. — Хотя, конечно, мелкие еще… Это ж надо — не додуматься, что на следующее утро койка моя пустая будет!
Пашка рванул на волю сразу после того, как ребятам пожелали «хорошего отдыха» — адаптов, в отличие от хозяев Бункера, предрассветные часы под открытым небом не пугали.
На перекличке в школе Шелдон, как договорились, буркнул за Пашку «здесь», и отсутствие прокатило. А вот в следующее «хорошего отдыха» Люля поводила жалом и прямой наводкой направилась к Пашкиной постели. Там под одеялом лежала свернутая из полотенец «кукла» — типа, накрылся с головой и спит.
Не такой уж дурой оказалась Люля.
— Ты чего это спрятался?
Приподняла одеяло… Ну и понеслось.
Естественно, на расспросы они, все шестнадцать, молчали, как партизаны. Заговорила Анжелка — когда до ребят дошло, что Евгеньич в паре с еще одним дядькой собрался вечером на поиски.
— Не надо… Вам Пашку не догнать, он сутки как ушел! Не кипишите. Он завтра вернется.
— Да? — спросил Евгеньич.
И, Анжелка рассказывала, от этого «Да?» и отчаянного взгляда поверх очков всем им стало как-то не по себе. И впервые появилось чувство, что, похоже, в чем-то накосячили.