— Спать?!! — взвизгнула Люля, вскакивая с места. — Вы слышали?! И вы этого, простите, отморозка еще защищаете?! Спать! Человек погиб — а ему спать!
— Любовь Леонидовна…
Евгеньич так визжать не умел. И Вадя не умел. Поэтому тетка ни его, ни Вадю не услышала.
Подскочила к Герману, мотая перед носом пальцем.
— Ты… Да как ты… Ведь это из-за твоих зверенышей… По твоей вине…
Евгеньич тоже подбежал, неловко обнял ее, бормоча: «Люба, ну что ты, ну при чем тут он, ну они же, в сущности, все еще дети, успокойся, пожалуйста…»
И вот тут Герман не выдержал. «Все еще дети» доконало.
Он знал о себе, что вспыльчив, и старался это перебарывать, Люле на ее подковырки огрызался, если силы были, если не было — тупо отмалчивался. А сейчас реально взбесился.
Взрослые, тоже, нашлись! Если уж даже Евгеньич — лучший из этих людей — не понимает…
— Да, звери! — рявкнул Герман. — Да, отморозки! А я — главный зверь и отморозок! И мы — звери, грубые и жестокие — научились жить там, где вы — умные и гуманные — без своего Бункера выжить не сможете!
Дура Леонидовна что-то крякала, Евгеньич бормотал — Герман не слушал. Его несло. Наболело.
— Человек у них погиб! — орал он. — Один человек! Всего — один! И то — дурак потому что… А сколько этих самых зверенышей у меня на руках умерло, вы знаете?! И скольких я спас от смерти, потому что вовремя дал пинка — знаете?! Да если б я им морали читал, вместо того, чтобы пинать, сейчас половины бы не досчитался! И если б на этого вашего Васю нашелся такой, как я — чтобы вовремя в лоб дать, чтобы он в укрытии сидел, а не перся по закату — живой бы остался. По мне — так пусть ходят битые, зато ходят! И они, между прочим, мою науку хорошо запомнили. Из них ни одному в голову бы не пришло на закате хоть нос из-за двери высунуть! Они тупо не понимают, как это можно не понимать, и так по-идиотски погибнуть. Пашка, пацан сопливый, до дома доскакал — на метр с маршрута не сбился! Ни царапины! А вы, два взрослых мужика, даже не поняли, что выходить еще рано! Моих зверенышей обвиняете… Которые вас кормят, между прочим! И, между прочим, прекрасно чувствуют, как вы тут к ним относитесь.
Герман остановился, переводя дыхание, и услышал голос Григория — бункерного врача. Тот, оказывается, давно стоял рядом.
— Герман! Прекрати истерику. — Белые пальцы доктора твердо вцепились в его бурое плечо. — Ты рехнулся, командир? Ты что несешь-то? Евгеньич и без того места себе не находит… Ты думаешь, он не понимает?
Герман посмотрел на старика. И даже вздрогнул — не ожидал, что тот так сгорбится и поникнет. Стало стыдно.
— Сергей Евгеньич, простите! Я же не про вас…
Дура Леонидовна все пыталась кудахтать дальше. Григорий заставил тетку подняться и увел.
— Пойдемте, — донеслось до Германа. — Любовь Леонидовна, не нужно…
Уходя, Григорий плотно закрыл дверь.
— Простите, Сергей Евгеньич, — потерянно повторил Герман. — Пожалуйста.
Сергей поморщился. Снял очки и потер воспаленные глаза.
— Ради бога, перестань. Ты совершенно прав. И мы, сидящие в этом бункере, перед природой гораздо большие дети, чем ты и твоя… команда.
— Зверенышей, — горько уточнил Герман.
— Бог мой, да не слушай ты Любу! У старой девы никогда не было детей. Твоих ребят она попросту боится — не знает, как себя с ними вести. Да и все мы, положа руку на сердце, не знаем.
Герман посмотрел с удивлением.
— Да-да, так и есть! Мы ведь помним тех детей, что были до катастрофы, понимаешь? Трогательных, беззащитных! Целиком зависимых от взрослых. И наши малыши — именно такие. А ребята, которые растут у тебя — полная противоположность… Ты сделал огромное дело, мальчик мой. Какими методами — предпочитаю не думать, у меня двое детей, ты знаешь… Было когда-то. И я за всю свою жизнь не поднял руки на ребенка! Но я считаю, твоим ребятам повезло, что с ними оказался ты, а не я. Ты научил их выживать и думать самостоятельно. Твои дети — ведь они действительно пытались нас остановить! Одна девочка — не помню, к сожалению, имени, курносенькая такая — все твердила: не надо, солнце злое сейчас, не ходите! А я, старый дурак, не слушал. Если бы поверил ей, Вася бы не погиб.
— Это Анжелка, — сказал Герман. — Самая старшая. Умница.
Сергей грустно улыбнулся.
— Анжела… Люк… Гарри… Кто ж им имена-то такие напридумывал?
— Мы с Катей. Дурные были… Тем, кто имя не помнил или выговорить не мог, выбирали, что покрасивше. Анжелка — Анджелина, вообще-то. У нас и Брюс есть, и Рон с Гермионой. И Рэдрик. — Командир адаптов помолчал. — А если уж совсем честно, то и я — никакой не Герман.