Миша (Анн Хари) вздыхает:
– Обидно! Да, надолго здесь поди задержись. Я никак картину не мог закончить; на самом деле даже начать её толком не мог. Хорошо, что Лийс объяснил про стабильность. Здорово мне помог. Ну как – объяснил. Я всё равно ни черта не понял. Но с моим языком в этом смысле проще, главное – чётко поставить задачу, правильно её сформулировать, а как она ухитрилась решиться, можно и дальше не понимать. А как тебе удалось тут остаться? Ай, ну понятно, ведьмы с кем угодно могут договориться. Я, помню, всегда удивлялся, что ты реальность не смог убедить прекратить безобразие и вернуть всё как было. Или ты как раз смог? Просто ей сил не хватило? Но хотя бы тенью осталась, и мы можем её навещать… Слушай, а может быть, надо подойти с другого конца? Уговорить ту, другую реальность, чтобы она отменилась. Вдруг она согласится? Сама же видит, что не получается ни черта. Мы были гораздо лучше. То есть вы были лучше. Но я, наверное, тоже немножко считаюсь, потому что в архиве Эль-Ютоканского Потустороннего Художественного музея уже навеки записан как ваш. В смысле, наш.
Лех говорит (и смеётся):
– Ну ты меня всё-таки не демонизируй. В смысле особо не обожествляй. Уговорить реальность отмениться к чертям собачьим – это я даже не знаю, кем надо быть.
– Ну так тобой же, – ухмыляется Миша (Анн Хари). И великодушно добавляет: – Но ты, конечно, сперва выспись, отъешься, отдохни и подумай. Короче, не торопись.
Лех говорит:
– Я так долго не торопился, что теперь, пожалуй, придётся заново учиться спешить. С горы на лыжах с пропеллером в заднице – примерно так я сейчас себе представляю настоящую жизнь. И кстати, о пропеллере в заднице. Хочу тебя попросить. Твой родной язык – офигенная штука, что скажешь, то сбудется, если сказавшему хватит сил. Я во сне видел-слышал, как ты бормочешь. В смысле лингвистически ворожишь. Там были такие странные звуки, как будто вы не люди, а демоны. Хотя почему «как будто»? Это вообще интересно! С чего вдруг я взял, что вы такие же люди, как мы? Короче, друг драгоценный. Мне очень надо. Для начала хоть пару фраз. У меня, сам знаешь, хорошие руки. И много сил. Научишь меня ваши звуки произносить? У вас такое вообще разрешается, или есть какой-то непреодолимый запрет?
Миша (Анн Хари) пожимает плечами (и наливает в кружки глинтвейн):
– У нас есть список цивилизаций, представителей которых нельзя информировать о существовании Сообщества Девяноста Иллюзий. Тем более обучать языку. Он длиннющий, но там совершенно точно нет пункта «несбывшиеся вероятности», так что я ничего не нарушу, если чему-то тебя научу. Что твои руки – лучшие в мире, не сомневаюсь. Во всех мирах! И когда говорить, а когда промолчать, потому что сейчас на это сил не хватает, сообразишь, не маленький. Соображаю же как-то я сам. Но как тебя научить, если честно, не представляю. В смысле не ты тупица, просто я никогда никого ничему подобному не учил. Ай, ладно. Пока не попробуешь, не узнаешь. Хочешь, начнём с самого трудного звука? Если его одолеешь, значит точно справишься и с остальным.
Лех говорит:
– …
Это он пробует произнести (промолчать) неразличаемый ухом, но несомненно существующий звук, в момент произнесения которого у говорящего и слушателей всё внутри останавливается – биение сердца, ток крови, дыхание, мысли – только на долю секунды, так что сознание не успевает зафиксировать этот сбой.
– Ни черта у меня не выходит, – мрачно констатирует Лех.
Миша (Анн Хари) смеётся:
– Потому что выпил пока слишком мало. Надеюсь, на дне кастрюли тебя поджидает успех. А если серьёзно, такое быстро и не должно получаться. Нужно время, чтобы пересонастроить дыхание с волей на новый лад. Чтобы правильно произнести этот звук, надо родиться в Сообществе Девяноста Иллюзий. Или в пластичной реальности типа Эль-Ютокана, уроженцы которого где ни окажутся, мгновенно переходят на местные языки. Но быть ведьмой тоже годится, я думаю. Перерыв?
Лех говорит:
– Перерыв.
И падает, но, слава богу, не в обморок и не на пол, а просто в кресло. Одним глотком допивает оставшийся в кружке остывший глинтвейн. Звучит красивая музыка. То есть она на самом деле звучит!
Лех и Миша (Анн Хари) ошеломлённо оглядываются по сторонам. Наконец Лех говорит:
– Это радио. Радио, твою мать! Я не помню, когда оно перестало работать? Уже при тебе? Ай, ну да. Когда радио замолчало, потому что в исчезающем мире не стало радиоволн, ты уже так долго был с нами, что мы вместе его оплакали. Ты, я и Аньов. Втроём.
– Айвёр поёт, – улыбается Миша (Анн Хари). – Девчонка с Фарерских островов. Я в музыке ТХ-19 совершенно не разбираюсь, но всё, что у Даны в баре часто играет, выучил практически наизусть.