Собственно, в этом смысле и сейчас ничего принципиально не изменилось. Никто не хватался за сердце, внезапно вспомнив о жизни в иной вероятности, похожей на удивительный сон. Не обсуждал с остальными, кто чего помнит, не пытался сравнивать, сходится или нет. Не кидался на Юрате с расспросами, что теперь делать, и удастся ли всё спасти. Все вели себя как обычно, выпивали, хрустели гренками, курили, спорили, какую поставить музыку, болтали о пустяках. Просто узнали Томаса, словно он прежде часто захаживал в «Крепость», потом куда-то надолго уехал, а теперь наконец-то вернулся – большая радость, но совершенно не повод сходить с ума.
Сам Томка явно чувствовал себя в этой неопределённости как рыба в воде. Тоже никого ни о чём не расспрашивал, а о себе рассказывал только обычную житейскую ерунду. Про Таллинн, про работу, с которой недавно уволился, про Италию, куда теперь можно ездить в гости к сестре, как круто сейчас на Родосе, и как его за два года задолбал карантин. Советовался, в каком районе лучше снимать квартиру, выяснял, какие здесь цены, как устроен прокат легковых машин. Из чего логически следовал вывод, что Томас всерьёз намерен остаться в Вильнюсе. Ну так ещё бы он не был намерен! Но о настоящей причине, о Мите, кофейне и внезапно проснувшейся памяти Томка ни слова не говорил.
Миша сидел и слушал, не удивлялся, хотя это было действительно странно – как можно узнать человека из бывшей несбывшейся жизни, не вспомнив весь остальной контекст? И как Томка, только сегодня утром обретший свой настоящий дом и заново его потерявший, может молчать об этом в обществе старых друзей? И зачем? Мы с Юрате не просили его держать это в тайне. Или она попросила, а я пропустил? – думал он, но вполне равнодушно, не испытывая ни эмоций, ни желания разобраться или хотя бы просто вступить в разговор. Вроде бы совсем не устал, да и выпил только пару глотков глинтвейна, но его охватило блаженное оцепенение, как бывает на границе яви и сна.
Иногда до него доносились реплики, которые были бы уместны в «Исландии», а не здесь. Про удачный ремонт беседки Сердец в Бернардинском – мы опасались, что строители всё испортят, а они аккуратно вернули сердца на место, не измяли, не разбили, не потеряли, ничего не сдвинули ни на сантиметр. И что осенью должен приехать какой-то испанец, написавший симфонию специально для наших храмовых колоколов. И что теперь в портовой кофейне в обед всех желающих кормят рыбацкой ухой. И что шутники с городского радио на этой неделе в конце каждого выпуска новостей читают прогноз погоды на разных планетах: «на Сатурне похолодало до минус ста семидесяти четырёх градусов Цельсия, зато ветер заметно ослаб, всего триста метров в секунду, вполне можно выйти пройтись». Никто, кроме Миши, не удивлялся услышанному, не переспрашивал: «Что за беседка, откуда в Вильнюсе порт, на какой волне это странное радио?» – но и не поддерживал разговор. Впрочем, Миша не был уверен, что эти реплики слышал хоть кто-то кроме него. Он вообще ни в чём больше не был уверен. И считал, что это скорей хорошо.
Глаза не то что слипались, но в какой-то момент оказались закрытыми. Миша сам не заметил, как задремал. Вернее, заметил, но уже задним числом, когда внезапно проснулся. Логично было предположить, что раз проснулся, то перед этим спал.
Не спешил открывать глаза, потому что ему казалось – если открыть их как-нибудь правильно, в нужный момент, можно обнаружить, что мы все сидим не в «Крепости», а в «Исландии», и это наша единственная реальность, других вариантов нет. Жаль, что не получается произнести это вслух. Но, кстати, думать об этом довольно легко. Значит, не совсем невозможное, – прикидывал Миша. – Просто я пока что слабак. Самуил бы точно сказал. Небось и в обморок не упал бы. Жаль, что его сейчас тут нет. А вдруг сработает, если сказать, например, по-английски, как Надя? У неё иногда английский действует на реальность не хуже, чем наш язык. Или, к примеру, на хуриано, специальном сакральном языке ЖЫ-10, Шёккарно, который там используют для деловых переговоров и уединённых молитв. Интересно, а я его ещё помню? Давно не практиковался. С восьмого, кажется, курса, когда передумал работать в том секторе и забил на их языки.