– Ещё бы! – воскликнула Надя. – У нас так пахнет на закате у моря, когда рыбаки разводят костры и варят уху.
– Я внезапно поняла, на что всё это похоже, – сказала Надя, пока они шли через двор, освещённый вперемешку фонарями и факелами, к костру, на котором дымился и булькал огромный котёл. – На Тимкино стихотворение. Как будто мы оказались в нём.
– Матерь божья. Тим пишет стихи? На каком языке? Неужели на вашем? А так можно вообще?
– Нельзя, к сожалению. Поэзию даже нормально переводить не выходит, по крайней мере, до сих пор ещё не было случая, чтобы кто-нибудь сделал мало-мальски приемлемый перевод. А Тимке просто однажды приснилось, что он стал поэтом. И то мы полночи его успокаивали, так он был потрясён. Правда, потом Тимка вспомнил, что слов в его стихах вовсе не было. Только запахи, звуки, может, что-то ещё. Гулкий колокол, тоненький колокольчик. И то ли труба вдалеке, то ли ветер. И как будто трещит, разгораясь, костёр. Даже дымом и рыбой там тоже пахло. Правда, не варёной, а жареной. Но всё равно, согласись, хорошо.
– Хорошо, – согласился Лех. И объявил: – Мы голодные, погибаем, спасайте! – потому что они уже подошли к костру.
– Ладно, спасём, – сказал пожилой мужчина в непромокаемой куртке, царственно взмахнув черпаком. – Во время концерта погибать не положено. Музыка не для того.
– Вот так мы примерно и жили. И сейчас иногда живём, – сказал Лех, когда они отошли от костра и уселись на лавку. Специально выбрали место, где было слышно музыку с площади, чтобы уха смешалась со звуками, сейчас это было так же обыденно и желанно, как добавлять в еду перец и соль.
Надя серьёзно кивнула:
– Отлично у вас получается. Я тебе говорила, что, оказавшись в Вильнюсе, поняла, что он похож на мой родной город Грас-Кан? Нет? Ну вот, говорю: похож. Хотя с виду ничего общего. У нас старый город вырублен в высокой скале, а всё остальное выглядит его естественным продолжением, словно это не люди строили, а сумасшедший, но очень добрый художник нарисовал. Но вот эта здешняя безмятежная лёгкость, которая иногда ощущается даже в сбывшемся Вильнюсе – совершенно наша, Грас-Канская. Ни с чем бы не перепутала. Она особенная, во всём Сообществе больше нигде такой нет. Говорят, это потому, что у Грас-Кана очень низкий коэффициент достоверности… Ой, так вот в чём причина этого сходства! Только сейчас дошло.
Лех нахмурился:
– Если я правильно понимаю, что такое «коэффициент достоверности», у нас он пока вообще отрицательный. Минус, например, миллион.
– Неправильно понимаешь. Коэффициент достоверности не может быть отрицательным. Он означает, сколько раз эту реальность, страну или город кто-то создал. Сочинял о ней книги, пел, видел сны, рисовал, врал, пророчил, шаманил, рассказывал сказки, каждый день поминал в молитвах или кино снимал. Способ не имеет значения. Важно, чтобы создатель нерасчётливо вбухал в мечту всю свою жизнь и силу, а не просто от скуки сочинял ерунду. Тогда из слов рождаются грёзы и сновидения, обжигают сердца самых чутких мечтателей в разных мирах, понуждают их верить, надеяться, не сдаваться, молиться о чуде, не пойми чего ждать. Всё это накапливается, накручивается, громоздится одно на другое, и однажды – бабах! – всё, есть такая реальность. Причём во все стороны сразу, с богатым прошлым и целым веером возможных будущих, как нормальной реальности и положено, словно не только что появилась, а всегда и была.
– Как интересно оно работает, – удивился Лех. – Ух, как мне хочется на этот овеществлённый вымысел хоть одним глазком посмотреть!
– Да я бы тоже хотела его тебе показать. Но пока, к сожалению, пролетаем. Я не приведу тебя в Лейн из потусторонней реальности. Не смогу такое сейчас вслух сказать. Мне пока даже думать об этом всерьёз не стоит, сразу темнеет в глазах. Но это, конечно, не означает, что никогда ничего не получится. А только, что надо ждать.
Лех кивнул:
– Понимаю. У ведьм это так же работает. Перед тем как взяться за дело, заранее чувствуешь, получится или нет.
– То есть, – просияла Надя, – ваша реальность уже скоро сбудется? Ну, раз ты взялся за дело, значит, точно получится? А то бы ты на потом отложил?
– Нет у нас никакого «потом». Некуда мне откладывать. Поэтому и не отложил. Хрен его знает вообще, что в итоге получится. Я, к сожалению, слишком умный и опытный, чтобы быть оптимистом. С верой в лучшее у меня так себе. Но живу и действую так, словно даже не верю, а знаю, что всё у нас уже получилось, причём без особых страданий и жертв. Легко и радостно, как положено настоящему чуду. Мне очень надо. Я так решил.
– Но оно же и правда уже получилось, – заметила Надя. – Мы с тобой тут сидим. Едим уху и слушаем здешнюю музыку. Это действительно происходит. Не мерещится. Меня не обманешь! Что-что, а реальность от наваждения я точно могу отличить. Может, оно теперь так навсегда и останется?