Ладно, главное, Лех проснулся весёлым и бодрым. А когда он оделся и вышел из комнаты, Аньов уже ждал его в кухне с кипящим чайником. То есть, Юрате ждала.
– У тебя там такие звёзды на потолке, – сказал Лех. – Чокнуться можно. Сперва-то кажется, просто декор. Но если открыть глаза в полусне, становится ясно, что они настоящие. Или только снится, что они настоящие? На самом деле, неважно. Наконец-то важное стало неважным! Есть, вот и хорошо.
– Просто ты такой благодарный зритель, – улыбнулась Юрате. – Для тебя даже звёзды можно не клеить на потолок. Всё равно увидишь звёздное небо. И заодно придумаешь подходящий для тех, кто бродит под этим небом, нравственный закон.
– Нравственных законов я не придумывал. Было не до того. Но! Сначала смешное, пока не забыл. Теперь понятно, почему мне так понравился Отто. С первого взгляда. Натурально приворожил. Оказалось, его шапку считает священным предметом и носит чувак из такого далёкого и странного мира, что если бы я самолично во сне это всё не увидел, вообразить бы не смог.
– Да ладно тебе, – отмахнулась Юрате. – Было бы что воображать. Эль-Ютокан – вполне обычное место, своего рода пограничная крепость между реальным и иллюзорным, сбывшимся и несбывшимся, явью и сном. Оплот порядка! Подобных довольно много. Во Вселенной без них нельзя. Но чем прекрасен Эль-Ютокан: они там на искусстве повёрнуты. Другие пограничники картинами не особо интересуются. А эти – да.
– Это я уже понял. Гениальная, конечно, идея – отдать им наши картины. И книги в Лейн, – откликнулся Лех, отправляя в рот здоровенную булку с сыром. – Вот интересно, я когда-нибудь перестану так неистово жрать или нет?
– Перестанешь, когда нажрёшь сколько надо материи. Ты же, будем честны, хрен знает из чего пока состоишь. Чем тебя твой Данциг кормил? Наваждениями? Ну, значит, из них.
– Уже примерно на четверть из местных булок, – оптимистически заметил Лех. – По уму, хорошо бы добавить к ним мяса. И хочется! Но я ещё по дороге понял, что не смогу его есть. Искусственное здесь до сих пор не научились выращивать, хотя технически это просто, у нас уже в середине двадцатого века речи не шло об убийствах ради мясной еды. Но этим не надо, зачем. Им нравится убивать – жестоко, без всякого уважения к жизни и смерти. Всех подряд, и людей, и зверей.
– Факт, – подтвердила Юрате. – Рыбу тебе надо попробовать. Не то чтобы рыб тут ласково убивали, но они так сильно отличаются от людей, что это не ощущается, рыбьей смерти для нас как бы нет. Во всяком случае, мне нормально заходит. Но сейчас в моём холодильнике рыбы нет. Зато есть яйца. Можно сделать омлет.
– Было бы здорово. Тебе помогать?
– Не надо. Рассказывай лучше, ты кроме звёздного неба и шапки эль-ютоканца что-нибудь путное видел во сне?
– Да много чего. Это вообще интересно. У нас, конечно, всё держится на соплях. Но слушай! По крайней мере, этим соплям уже есть что держать.
Юрате даже не улыбнулась. Спросила:
– И какие у тебя ощущения? Толк от наших общих усилий есть?
– Ощущения странные. Одновременно и да, и нет. Причём «да» такое уверенное, с восклицательным знаком. Но и «нет» тоже сильное. Аргументированное, весомое «нет». Красивое противоречие, если беспристрастно смотреть.
– Сходится, – согласилась Юрате, взбивая яйца с такой яростной силой, что непонятно, как мир в тот миг уцелел. – Я в последнее время это противоречие буквально физически чувствую. Задрала меня его несказанная красота. Но, справедливости ради, ещё недавно никакого «да» вовсе не было. Даже с вопросительным знаком. Одно только наглое, гулкое, безнадёжное, громкое «нет».
– Мирка, конечно, красавец, – сказал Лех, подлив себе кофе. – Сработал, как бомба с часовым механизмом. Только наоборот. Бомба разрушает, а он восстанавливает. Собирает разрозненные фрагменты, латает прорехи самим собой, своей любовью, мечтами, красками, друзьями, вином, посудой, всем, что есть под рукой. В сказках это функция мёртвой воды. Без неё до воскрешения не доходит. Пока куски не срастутся, живую воду бессмысленно лить.
– Функция мёртвой воды, – повторила Юрате. – Вот ты умеешь увидеть и обозначить самую суть.
– Теперь понятно, почему мы его так любили. Уж точно больше, чем можно любить человека. И чем художника; собственно, как художника Мирку ещё поди полюби. Для этого надо быть ведьмой или искусствоведом. А лучше всего – тобой.
– Или тоже художником. На самом деле, он сложный, ты прав. Про таких сто лет спустя пишут: «Опередил своё время». А Мирка чужое опередил.
– Причём, похоже, они там все такие, – заметил Лех.