У него вон, какая прекрасная альтернатива, без душевных терзаний. Зачем ему связываться со мной. Придумала себе какое-то особое отношение.
Довожу себя до того, что вообще ничего не вижу, и не слышу, особенно когда из девушек кидается к рингу с криками «Давай, любимый!»
Подскакиваю и, не разбирая дороги, несусь прочь.
- Ками! – это Тимур, но я не реагирую, пытаюсь протиснуться, но народ будто ополоумел, толпится, мешает пройти, всё больше смещаясь к центру, а потом и вовсе все взрываются криками, и я оборачиваюсь.
На центре ринга стоит окровавленный Давид, а рядом стоит ведущий, задрав его руку вверх.
Он победил.
Меня глушит общий ор, но я точно вижу, что он ищет кого-то глазами в толпе.
И этим кем-то оказываюсь я, потому что, как только Давид находит меня, спускается с ринга, и в расступающейся толпе идёт прямиком ко мне.
В наступающей тишине он подходит так близко, что я чувствую запах пота и крови, которыми он пропитан, а ещё не могу оторваться от его глаз, тёмных и решительных.
Медлит всего секунду, а потом подхватывает меня на руки, сажает на свои бёдра, марая мою одежду кровью, точно клеймя своим ярким ароматом, и впивается в губы.
Сжимает так сильно, что я вздохнуть не могу, понимая, что у меня только один выход, впустить его, позволить ему всё.
12.
Только через несколько мгновений понимаю, что становится тихо. Нет гвалта и ора. И воздух вокруг, будто прохладнее и свежее.
Поцелуй со вкусом соли, настойчивый, жёсткий, развязный, совсем сбил все мои ориентиры. Пытаюсь собраться с мыслями, чтобы хоть немного рассудка во всё это действо добавить, и безуспешно.
Давид, не на секунду не прерывая поцелуй, уверенно шагает куда-то, неся меня, крепко стискивая мои ягодицы.
И, безуспешно потрепыхавшись в его руках, я снова отдаюсь на его волю, смирившись, что сейчас я ничего не контролирую.
Весь его жар от боя, весь накал мне передаётся.
Он ещё так напряжён, что я в его руках, точно в тисках зажата, только губы, жадные, живые, не на мгновение не останавливаются, целуют, так что хочется длить и длить эти крышесносные ощущения. И в тот момент, когда он, наконец, отрывается, для меня так болезнен, что я со стоном тянусь за ним, сразу чувствуя одиночество, хотя вот он, рядом.
Он вносит меня в какую-то раздевалку. Здесь повсюду шкафчики, темно и тесно, пахнет потом. Пинком закрывает дверь. Сажает на высокий стул, и тут же притягивает, не отпускает далеко.
- Ками, - хрипит он, разглядывая меня, чертя пальцами по моему лицу, словно изучая меня заново.
Его взгляд пьяный и жадный.
Его взгляд говорит о том, что ему мало.
Он хочет всего, здесь и сейчас.
И он уверен, что получит всё это.
- Ками, - повторяет Давид, и его пальцы скользят ниже, на мою шею, в вырез блузки, срывая пуговицу за пуговицей.
- Не сбежишь теперь? - ведёт тараном руки, распахивая полы моей блузки, натягивая её на плечах.
- А позволишь? – сиплю в ответ, потому что голоса нет.
Его грубые, но неторопливые прикосновения обжигают кожу. На его кистях и ладонях намотаны бинты, и я чувствую их наряду с шершавой кожей, когда он трогает меня, огладив чувствительно грудь в тонком лифчике, ведёт по рёбрам, обрисовывает с обеих сторон талию, уходит ладонями на спину, и, стиснув ягодицы, вжимает в себя.
Его возбуждённый член, врезается чётко в мою раскрытую промежность, и хоть между нами несколько слоёв ткани, от этого давления всё равно стреляет томной болью, хочется, как какой-то самке, потереться об него, чтобы продлить это ощущение.
- Нет, не позволю, - он делает это за меня, трётся, опять вжимается, вырывая из меня громкий стон.
- Ты сама пришла, - хрипит над ухом, стягивая с плеча рукав блузы, и впивается туда горячими губами, тянет влажный след по коже. – А значит, тоже хочешь меня.
Заглядывает в глаза, и хоть он утверждает это вслух, в них я читаю вопрос.
Пробегаюсь пальцами по красивому лицу, по высоким скулам, по твёрдой линии подбородка, по мягким губам. Глажу широкие плечи и сильные руки, рассматривая рисунки татуировок на влажной коже. От него остро пахнет потом, а на ощупь он горячий и твёрдый. Весь заряженный, взведённый.