Замашки тюремные – он даже стоять по-нормальному не мог, подёргивался нервно, качал головой, похотливо пялился на меня.
— Девочка приехала! — крикнул он.
Ведь были такие случаи, и я знала их. Все равно пошла одна. Не ходят одной! И в ночную смену должны работать мужчина и женщина. Или как Игорь Катков, всегда работает со своим санитаром – качком.
Вывалила из гостиной ещё та компания. Радостно смеялись, потирали руки, прямо с порога говорили мерзости, ничего не стесняясь. Парень за моей спиной был моложе всех, развязно закурил прямо в доме.
— Так был больной или нет?! — громко и сурово спросила я, крутя телефон в кармане халата и стараясь нажать на кнопки, но ничего не получалось, я даже не разблокировала похоже.
— Не двигается, ужрался, можешь посмотреть, — кивнул, стоящий передо мной долговязый мужик.
Он сделал шаг в сторону, освободил мне место и пригласил жестом в комнату.
Там где кровать, да?
Надо сделать шаг, всё равно сбежать не дадут. Сердце просто бешено стучало в груди, я резко вспотела. На глаза накатывали слезы. Но я их не выпустила, нет.
Нужно добить эту ночь, а дальше новая жизнь. Зря, наверное, я подруг пригласила на день рождения, решила шикануть, год копила на кафе. Теперь все отменю к чертовой матери. Даже не знаю после этого, как буду жить.
Страх такой сковал, что еле ноги передвигала, шла медленно в комнату, оглядываясь по сторонам на похотливых пьяных мужиков. Без зазрения совести чпокали мерзкими губищами и подмигивали. А из гостиной доносился звук блатной старинной песни со словами: «эх, яблочко да на тарелочке, кому водку пить, кому девочки».
Кто там у них напился… Больной – это мой спасательный круг.
Я вошла в комнату. Стены из бруса с гладкой поверхностью, видна текстура и естественные узоры. Потолок и пол такие же. Здесь пахло древесиной и поблёскивали в приглушённом свете капли выступившей на дереве смолы.
Заметно, что недавно переехали: вещи не полностью распакованы, коробки стояли у стены. Из мебели стол, и кровать.
Так вот он всё же лежал, как было заявлено – мужчина сорока четырёх лет.
Я подошла ближе и поставила тяжёлый чемодан на пол. Вытащила из кармана телефон побыстрее. И почти мгновенно мужик, который казался совершенно пьяным, выхватил из моих рук гаджет.
— Работай так, — посмеялся он, показав гнилую улыбку.
Тогда я достала бланк, руки дрожали жёстко.
— Фамилия, имя, отчество больного, — а вот голос не дрожал.
— Шишков Роман Владимирович, — ответили мне.
Писать было бесполезно, я не могла вывести ни одной закорючки, планшет откинула.
Шишков лежал, как в гробу, – руки сложены на груди. Чувствовалось, что первый нажрался и вырубился. Но рубашка абсолютно чистая, белая. Они тут все нарядные. На смуглой шее Романа Владимировича толстая золотая цепь и крест.
Нахрена они кресты носят, когда такое творят?
Провалившиеся скулы, невероятно живописный красивый контур губ, гладко выбритое лицо, нос прямой, глубокие морщины. Было в его лице что-то классическое, и сейчас он выглядел, как скульптура на протестантском кладбище у склепа какого-то аристократа. То есть от остального сброда, собравшегося здесь, отличался серьёзно внешностью и ухоженностью.
Чёрные волосы коротко острижены и серебро на висках. Обручальное кольцо на безымянном пальце правой руки, которую я взяла, чтобы прощупать пульс. Приложила пальцы к его шее.
— Давно не дышит? — громко спросила я у мужиков, которые стояли за моей спиной.
Мой вопрос до них дошёл не сразу. Через некоторое время стихла похабная музыка.
— Шиша, — прошептал кто-то замогильным голосом.
Ну, давай, Шиша, не проснись хоть. Я быстро заткнула ему нос и начала делать искусственное дыхание.
Коснулась его губ и вдула в его рот воздух. Потом оторвалась быстро, чтобы избавиться от истерики, которая накатывала на меня – ведь десяток пар пьяных глаз наблюдали за мной.
Ладонь на ладонь начала активно нажимать на грудную клетку. Для пущего эффекта, диктовала цифры, чтобы соблюсти нужный, ровный промежуток между действиями.
У меня с собой оборудование, но они не знали, они вообще тут ничего не знали!
Один пытался протрезветь, кинулся к кровати прямо на колени. Глаза перепуганные, круглые.
— Да ты что, мать?! — испуганно прошептал он. — Ему нельзя умирать, меня убьют нахуй. Шиша!
Я опять закрыла нос Шишкову и нагнулась к его губам.
Не достигнув этих губ, увидела лёгкую полуулыбку на них. Теперь с большой опаской, хотела вдуть, как обычно, воздух, но вместо этого почувствовала чужой, бархатистый, влажный язык у себя во рту, который нежно коснулся моего языка.