Имя. Я вздрогнула и увидела, как на секунду изменилось лицо Ленгли: она внимательно наблюдала за мной.
— Понятно, — кивнула Аска. — Поясню сразу. У него очень высокий приоритет в «Соул», а это означает две вещи: нужно охранять его и от него.
Я молчала: слова были точны и пусты. Ленгли расстегнула нижнюю пуговицу пиджака, откинулась на спинку стула.
— Ну что же. Да будет монолог.
Она заговорила: мягко, но очень точно. Я слышала длину предложений, логические ударения и всю выверенную грамматику человека, говорящего неродной речью. Ленгли умело подбирала синонимы и устойчивые выражения.
Я ничего не понимала по смыслу: в ушах стоял сплошной ватный гул.
— А тебе ведь не все равно, — вдруг сказала она громко.
Лицо Аски оказалось в полуметре от моего. Она подалась вперед, глядя прямо мне в глаза.
«Родинка на скуле, — подумала я. — И веснушки».
— Ты сидишь, как фарфоровая. Бледная. Безразличная, немая. Но не дай бог тебя уронить.
Я почувствовала ее руку на своем бедре, а потом было крохотное беспамятство. Когда исчезли алые пятна, Аска сидела на своем месте, а между нами в воздухе кружились, исчезая, тонкие нити. Пахло горелой шерстью.
— Пояс, — подсказала Аска.
Пояс халата, который я стискивала в кулаке, стал намного короче. Я разжала саднящую ладонь — стало легче.
— Прости, но мне нужно твое внимание, Аянами. Я не со шкафом пришла поговорить.
Фарфор. Я вспомнила: на мой семнадцатый день рождения Каору уничтожил все вазы в больнице.
— Итак. Все просто: я слежу, чтобы он не переходил черту.
— Черту?
— А. Ты умеешь разговаривать, — кивнула Ленгли. — Да, черту. Мне не нужны трупы детей и открытая демонстрация способностей проводника. Свихнувшегося проводника. Что же до тебя… Он брал тебя, когда ты хотела и когда не хотела. Когда едва понимала, на каком ты свете. Он уносил тебя на крышу больницы и показывал город. Он мучил медперсонал на твоих глазах…
Ее глаза расширялись, и она вгоняла за воспоминанием воспоминание — под кожу, в нервы, прямиком в EVA. Образы были нечеткими из-за боли, но там было прошлое. Это была прошлая я.
Это — не я.
— … Скажи мне, Аянами. Скажи, почему после всего этого ты не его кукла?
Я стояла, опираясь, на стол. Я дышала — и пыталась делать это не так громко. Не так часто. Не так больно. Аска сидела на своем стуле и поправляла отвороты пиджака.
«Я ее толкнула».
Ленгли поправляла одежду, и снова что-то не так было с ее лицом.
— Держи. Нам действительно нужно поговорить.
В ее руке была сигарета.
— Ни миллиграмма никотина, — кивнула она. — Просто легкий наркотик. Не хотелось бы предлагать тебе укол.
Я смотрела на нее и молчала. Я не знала, что сказать. Вопрос «почему „не хотелось бы“?» — не в счет.
— Хорошо. Я начну.
Она села на пол, старательно подтянув на коленях брюки. Она достала зажигалку, и я ощутила, что хочу сбежать. Сигарета уже тлела у ее губ, я едва видела внимательный синий взгляд. Но Ленгли знала о никотине, и ее дурацкая, детская поза на полу была такой странной, безоружной, а моя боль — такой сильной, что я села напротив.
— Молодец, — прищурилась она из-за дыма. — Держи.
Я приняла тлеющую сигарету. Казалось, она прожжет мне руку.
— Тяни осторожно, — предупредила Аска, подбирая под себя ногу.
Потом мы молчали. Я кашляла, и звоном отдавалась в голове оглушенная EVA. Все вокруг становилось маловажным, и боль, и, то, как я дрожала в прихожей среди своей бывшей одежды. Ленгли исподлобья изучала меня.
«Синие глаза. Как у Икари».
— Мне надо понять вашу связь, Аянами. Иначе я не справлюсь, понимаешь?
Я кивнула. Смешок.
— Запомни, я нечасто обещаю не справиться.
Я смотрела со стороны на эту комнату, откуда-то из-под потолка. Мы сидели на ковре, вился дым, и что-то растворялось, уходило прочь: глупость ситуации убивала что-то страшное.
Я курила.
Я курила наркотик.
Сидя на полу.
Сидя напротив незнакомой девушки, которая представляется как «сторожева сука».
— Что ты хочешь узнать о нем?
Я вслушалась в свой голос: он был странным. Хрипотца — словно я проговорила весь день. «А еще — как ровная линия на кардиограмме».
— О нем? — удивилась Аска. — О нем — ничего. Я хочу услышать тебя.
— Что именно?
— Кто он для тебя?
— Я не знаю. Он просто был.
Ответы давались легко и честно. Я с удивлением воспринимала образы из податливой памяти: полутемная палата, повязка на глазу после исследования. Он привел ко мне хор из детской онкологии. Он дергал их за ниточки, которые видела только я.