– М?
– Я проиграл тебе спарринг, а на тактическом планировании ты…
– Положи руку вот сюда.
– Э-э…
– Ты неудачник. И ты сейчас держишь меня за грудь. Нравится?
– Э, д-да.
«Идиот».
– Мам, ты не умеешь смотреть. Он просто хочет твои деньги, понимаешь?
– Послушай, Джоан, я понимаю, что ты скучаешь по папе, но Майкл…
– Папа ушел сам. К другой. И при этом он отсудил у нас…
– Замолчи, Джоан! Ты меня пугаешь!
Я сама. Я сама себя пугаю.
– Джоан… Мы с отцом хотели, чтобы ты выросла самой умной, самой способной, но… Ты точно не хочешь пойти поиграть? Другие дети в пять лет…
– С кем?
Штора похожа… Не знаю, на что она похожа. А мама похожа на испуганную женщину. В этом свете у нее два подбородка, но ей не нужно это знать.
Мне и самой не нужно это знать. Во всяком случае, так говорят.
Ну же… Давай.
Келсо на прицеле – моя мечта. Он подаст жалобу, и, если успеет, я получу взыскание.
Значит, он не успеет.
Ненавижу. И страх его ненавижу. И издевку.
И соображай уже быстрее, Соня.
Я ошиблась.
Ее память оказалась не идеальна: я видела стыки и швы, видела, где гнулись целые ветви воспоминаний. Закрашенные по-разному, иначе звучащие, странные и неправильные, но неправильные по-особому.
Не по-человечески.
Ветви сошлись в ствол, и я увидела ее.
Из кресла мне навстречу выбиралась девочка-подросток: нескладная, лобастая, в очках. Футболка с вязью какой-то рок-группы, чистые выглаженные брюки и пляжные тапки на босу ногу. Ее окружали экраны, книги, во все стороны тянулись выправленные ветви, звенящие от знаний, напряженные. Я осматривала комнатку и видела их всех сразу. Кадета и офицера, шлюху и магистра физики.
Я видела подростка – и женщину в песочной двойке, которая чуть не столкнула меня с лестницы.
– Привет, – сказала Джоан. – Будем знакомы. Я – гений.
– Гений?
– Ага. Куда интереснее, правда, кто такая ты.
19: За невинно убиенных
Дождь барабанил по металлу, вымазывая все внизу фиолетовой рябью. Я сидела, свесив ноги с края крыши, мне было холодно. В парке приземлялись новые VTOL’ы – их грохот вносил оранжевые ноты, целые столбы яркого оранжевого пламени, и мялись кусты, ломались молодые деревца. Красные команды, серый перестук тяжелых сапог.
И только мертвые тела не светились. Не звучали. Не дышали. Их – еще живых людей – поставили так: короткими линиями, и они так упали, с колен прямо в грязь – не дыша, не крича, не звуча.
Просто короткие ряды – «не», «не», «не».
Кровь ушла в грязь и брусчатку – кровь из аккуратных отверстий в затылках.
– Почему? – переспросила Джоан. – Все упирается в переусложнение процедуры. А в конечном счете – в деньги.
– В деньги?
– В деньги. Ты даже не понимаешь, что это, Витглиц. Все детство в больнице, а потом – виртуальные магазины, «Лавка» эта ваша коммунистическая… Ты знаешь, что твой лицевой счет не имел лимитов?
Я не понимала ничего. Я видела тела тех, кто вчера – или позавчера все-таки? – входили в учительскую, смеялись, общались, а потом шли в класс. Я видела живых – а потом мертвых.
И никаких денег.
– До Лиссабона все шло не слишком экономно, – сказала Джоан. – Уволить даже одного человека из такого проекта, как «образование нового поколения» – это сумасшедшие деньги. Одна пуля и несколько часов эффективной работы боевика куда дешевле, чем цифровое прикрытие, смена гражданства, новое место работы, новый соцпакет… Новое – значит, дорогое, а пуля стара и продается оптом.
Я оглянулась. Она стояла, опершись на вентиляционную трубу, и ее футболка мокла, брюки тоже мокли, но лицо оставалось сухим.
– Ликвидировать структурное подразделение в прямом смысле, – тяжело усмехнулась Малкольм. – Это, кажется, называется ирония.
– Почему?
– Почему «ирония»?.. А, поняла. Лицеи больше не нужны.
– Почему?
– Господи, ты как ребенок, Витглиц! «Почему» да «почему». Я не знаю. В «Соул» нашли способ обнаруживать Ангелов иначе.
– Как?
– Не знаю.
– Ты лжешь.
– Да. Но это не имеет значения.
Я снова посмотрела вниз – на ряд безликих тел. Безликие мертвые, безликие живые. В кабинетах лицея еще много детей. В магазинах еще много пуль.
Каждая вспышка цвета, каждый удар звука, каждая капля крови – моя и только моя.
«Не так, Соня, привыкай: твоя и Анатоля».
Я потрогала крышу: холодная.
Это была память Джоан. Это она стояла на крыше под ледяным дождем и смотрела на казнь учителей. На самом деле мы сейчас в подвале, подо мной термохимическая бомба, надо мной – застывшие глаза Малкольм, а я слушаю ее историю…