— Что? — Я резко остановился посреди прохода, отчего в меня чуть не врезался официант.
Я взглянул на Таннера: — Ты что, блядь, издеваешься надо мной?
Таннер сжал рукой мое плечо, отодвигая меня от накрытого круглого стола.
— Нет. Успокойся. Уверен, что теперь она уже знает.
Ему легко говорить «успокойся», у меня было чувство, что я иду на расстрел. Я так долго боролся с желанием позвонить Сид с тех пор, как она уехала из Сноушу. Я не хотел ничего больше, чем услышать ее голос и увидеть ее. И да, мое гребаное тупое сердце колотилось в груди, но Сид показалась чертовски спокойной.
— Ты сволочь, — проворчал я, проведя рукой по волосам. Блин, лучше бы я побрился. И хотя я принял душ, уверен, что от меня до сих пор несет как от бутылки виски. Это дерьмо еще несколько дней будет выходить из моих пор.
Сначала я увидел Андреа, а потом и Сид, и мое сердце колотилось так, будто я пробежал десять километров и вспотел как шлюха в церкви на воскресной мессе. Каким-то образом Таннер оказался впереди меня, доказывая тем самым, что я ползу как какая-то жертва.
Эта сволочь заняла место рядом с Андреа, на чьем лице сверкала самая большая фальшивая улыбка. Конечно же, я хотел сесть рядом с Сидни. Я также хотел прикоснуться к ней, прижать к себе и поцеловать. Было и кое-что другое, что я хотел бы сделать, то, чем я занимался всю прошлую ночь в пьяном угаре, работая руками между своих ног.
Я также был уверен, что она может двинуть мне по яйцам.
Чтобы взять себя в руки, я убедил себя, что лучше всего сейчас вести себя нормально. С этой мыслью я прошагал к столу и посмотрел на Сид.
Сердцебиение пришло в норму, и она подняла взгляд, большие голубые глаза смотрели прямо на меня, и это все равно, что смотреть на Иисуса. Ладно. Может, не как на Иисуса, но меня будто сильно ударили в грудь и я услышал голоса ангелов.
Боже. Черт. Она такая красивая. Не то чтобы я забыл об этом, но после того как между нами произошло то дерьмо, было ощущение, что с того дня, когда я в последний раз видел ее, прошли годы.
Эти глаза... они были удивительно голубого цвета и такие ясные. Потрясающие. Под ними я заметил темные круги, темнее, чем ее кожа. Я хотел стереть их, но мне удалось придержать свои руки. Но потом мой взгляд упал на ее губы, и они слегка раскрылись от ее резкого выдоха. По ее щекам распространился слабый румянец, и я хотел прогнать его своими пальцами, своим ртом, своим языком...
Все уставились на меня.
Откашлявшись, я заставил себя сесть и сложил руки на столе. Я взглянул на Сид:
— Привет.
Ее лицо покрылось темно-красным цветом. Никто, кроме нее, так не краснел.
— Привет.
Напротив меня Таннер выгнул бровь. Андреа начала играть с хлебом, будто она двухлетний ребенок. Все молчали, и Сид так сильно застыла на месте, что я думал, она сейчас расколется пополам.
Вот это да, чертовски неловко. Я должен был уехать.
— Итак, все рады приближающему Рождеству? — прощебетала Андреа.
Таннер взглянул на нее и невозмутимо ответил:
— Я так рад.
Она скептически сузила глаза:
— По тебе не скажешь, что ты рад.
— Ну, мне же не двенадцать, — ответил он, склонив голову набок. — Рождество уже не так интересно, когда ты взрослый.
— Чего? — выдохнула она, широко раскрыв глаза. — Рождество не так интересно, когда ты взрослый?
Он пожал плечами.
— Ты анти-американец, — обвинила она его.
Сид поджала губы.
Таннер выглядел непринужденным.
— Блин, мне просто нравится, что не нужно учиться и можно вкусно поесть.
Андреа покачала головой, отчего ее кудри разлетелись во все стороны.
— А как же подарки?
— Ага, не думаю, что именно в этом заключается празднование Рождества, — прокомментировал он.
Андреа фыркнула.
— Именно в этом и заключается Рождество. Любой, кто говорит иначе, пытается выглядеть остроумным и все такое. Я остаюсь верна себе.
Мой взгляд скользнул к Сид: она посмотрела на меня, и ее брови взметнулись вверх. Наши взгляды пересеклись на мгновение, и всего лишь на это гребаное мгновение все было как раньше. Мы сидели и слушали, как Андреа и Таннер спорят. Нам следовало всегда иметь при себе попкорн, когда они начинают свой спектакль.
Но потом Сид опустила взгляд на свой стакан и начала возиться со своей соломинкой — и это то самое холодное напоминание, что все не как прежде. Сид никогда не была такой тихой, и между нами никогда не было такого напряжения.