— Чем же?
— Всем, Аня. Всем. На пляже все валяются в одних трусах, это нормально. На пляже парень и девушка могут стоять и спокойно разговаривать, и это ничего не означает. Но попробуй мысленно переместить их в пустую квартиру — и всё. Простого разговора уже не получится.
Маразматическим образом она вновь увидела во мне старшего и смотрела… Пожалуй, смотрела с испугом и мольбой.
— И что теперь будет? — прошептала она.
— Да ничего, — пожал я плечами. — Просто теперь всё станет по-другому. С тобой я не смогу быть полностью откровенным, я буду стараться кем-то казаться для тебя. А вот с Катей — наоборот. Она знает, кто я на самом деле. Она мне поверила. И эти оковы пали. Одна беда — ты разбудила во мне зверя. И будь мне на самом деле двенадцать лет, я бы наверняка перенёс это на Катю, и ни к чему хорошему это бы нас не привело. Впрочем, я тебя не виню. Половое созревание — оно даёт о себе знать рано или поздно, вне зависимости от того, сидит ли рядом Аня в полотенце.
— И как ты хочешь с этим справляться? — Что-то психологическое наконец проскользнуло в голосе Ани.
— Ну, знаешь… Есть способы. В конце концов, у меня есть сексуальный опыт, так что для меня в этом нет столь волнующей тайны. Просто потребность организма, которую можно игнорировать, либо удовлетворять. Подручными способами, так сказать.
В этот момент она, кажется, действительно почувствовала себя голой. Не каждый день услышишь от парня столь откровеное признание в том, что он собирается на тебя д**чить.
— Давай, одевайся, — вздохнул я. — Поехали.
— Куда? — дёрнулась Аня.
— На кудыкину гору, и там — что-то про помидоры. В школу, блин, куда ещё! У нас приём, как-никак. Ещё целых четыре осталось. А потом ты мне справку выдашь.
Аня молча встала, подошла к шкафу, открыла один из тех самых ящичков… Я отвернулся, посмотрел в чёрный монитор. Монитор отражал Аню у шкафа. Я закрыл глаза…
— Семён…
— Что?
— Это крайне идиотский вопрос с моей стороны, но… Кто ты такой? Правда?
— Это крайне идиотский ответ, но я — Семён Ковалёв. Покончивший с собой в тридцать один год и получивший за каким-то хреном второй шанс слепить из своей говножизни что-то более-менее приличное. Однако, вопреки массовому заблуждению, из говна можно слепить только говно. И даже если смешать один килограмм говна и один килограмм варенья — получится два килограмма говна.
Этот шорох — как будто полотенце упало на пол? И два еле слышных шага — ровно столько отделяло меня от неё. Лёгкое дыхание на щеке. Две горячих ладошки у меня на плечах.
— Посмотри на меня, — шепчет она. — Повернись. Я перед тобой виновата и хочу постараться исправить…
Я повернулся и открыл глаза. Комната была пуста и, разумеется, никакого полотенца на полу. Я глубоко вдохнул и выдохнул, опустил взгляд на свои джинсы… Блин. Ситуация-то серьёзная. В таком виде я с Аней в школу не войду — меня охранник пристрелит. А ещё до того — джинсы порвутся. И вот тогда точно пристрелят. Никто его не обвинит, это будет явная самооборона.
— Ань, — крикнул я, — ты скоро ванну освободишь?
— Сейчас! — донёсся приглушённый дверью крик. — А тебе надолго? Мы просто опаздываем уже…
— Не, вообще не долго. Секунд десять максимум. И с тебя пото́м пачка сигарет. Только хороших. И зажигалка.
30
Усевшись напротив Ани в кабинете, ставшем уже практически родным, я тщательно прокашлялся и попробовал напеть чуть более низким голосом, чем был отпущен мне судьбой в этом возрасте. Просто слышать, как «Сектор газа» исполняется в таком дитячьем тембре, несколько дико, что ли…
— Хватит! — Аня стукнула кулаком по столу. Потом разжала кулак и вернула ладонь на прежнее место — на свою многострадальную голову. Так она и сидела, обхватив голову обеими руками, демонстрируя полнейшее отчаяние.
— Что значит, «хватит»? — возмутился я. — Это что за новые веяния в психоаналитике? Ты проецируешь на меня свои головняки! Это непрофессионально. Любое внешнее проявление внутренней жизни с моей стороны должно входить в сферу твоих интересов, так что заткнись и анализируй. Так, чего бы мне ещё спеть…
— Семён. — Аня опустила руки и с мольбой посмотрела на меня. — Пожалуйста, не надо петь.
— Так у Семёна сформировался комплекс, и он навсегда распрощался с мечтой выйти на сцену. А когда ему исполнился тридцать один год, он пьяным вышел на балкон, посмотрел напоследок в безразличные глаза нашего мира и…