I
— Я прячусь за маской, потому что у меня ничего больше нет. Пропасть позади изрыгает из своего жерла черную, едкую кислоту… Еще шаг назад…
Кристиан неторопливо поднял голову. Его глаза закрыты, лицо расслаблено:
— Скажи свое имя.
— Еще шаг назад… и я. Буду. Съеден.
Людей словно бы крал ночной монстр, вроде ожившей городской легенды.
Общего между ними — психиатрическая больница недалеко от Москвы, женский пол.
Только даже сведения Александры дали мне очень мало…
Зачем похищать около пятнадцати человек за год? Почему одни находятся без единого признака памяти, а другие так и остаются пропавшими?
Кристиан пролистал записи своей ассистентки, склонив голову, медленно посмотрел в потолок.
Любая психиатрическая клиника, тюрьма или закрытый диспансер — рассадник бесов всех мастей. Больше разве что в лагерях для военнопленных. Вы увидите нечисть в лицах узников, выброшенных системой в места перемалывания личностей в мелкую крошку отчаяния. Услышите их в ленивой, шаркающей походке тюремщика, различите в усталом взгляде криминального психолога, но больше всего — в запахе. Бесы зачастую источают зловоние бедности, разрухи.
День воскрес из ночи неохотно, испачканный в затяжной серости. Невольно возникает подозрение на эмиграцию солнца в другие концы вселенной, словно оно пропало из мира, как факт.
— Мне можно хотя бы знать, кого именно ты ищешь? — уточнила девушка, прерывая тишину с резкостью, говорящей о ее готовности к беседе.
— Нет, — не меняя легкого и небрежного темпа голоса, продолжил: — Сейчас мне всё поведаешь. Я обязательно узнаю, если ты солжешь, — он ничего к этому не присовокупил, подчеркнув сказанное лишь тем, как навис над Сашей, опираясь на стол.
— С таким выражением лица можно, в принципе, не подыскивать себе костюм на Хэллоуин, — серьезно сообщила Саша, нервно поглаживая пальцем ободок ручки кружки.
Кристиан улыбнулся снисходительно, поняв, что его помощница всё же боится.
— Как часто поступали новенькие?
— В третье отделение редко, — ответила она. — Может быть, раз в три с половиной месяца. В первое — не знаю.
— Вспомни, тебя должны были иногда отпускать в коридор.
— Я постоянно слышала новые голоса, — ответила девушка, сдерживая в уголках своих губ выражение презрения его бестактностью. — И видела много незнакомых людей.
Слова с трудом выталкивались наружу после рождения их в чуткой, как паутина из нервных окончаний, точке солнечного сплетения, где, наверное, и заключена душа. Саша чувствовала себя, словно на обязательном приеме у гинеколога в холодном кабинете с голыми окнами и ледяным, кафельным полом.
“Это ты запихал меня в клинику”.
Фишер грубо бередил свежие шрамы, причиняя боль вопросами, но его невозмутимость — без лишнего холода, оценочного суждения или негатива — через пять минут подействовала мощным новокаином, и девушка не заметила, что говорит о произошедшем с ровной отрешенностью.
— В первом отделении один выход?
— Нет, — она посмотрела в сторону, вспоминая: — В конце коридора была большая металлическая дверь. Кто-то из больных постоянно ныл на этот счет, поэтому я запомнила. Он плакал, и говорил, что за этой дверью ад. Но я ни разу не видела, чтобы кто-то входил или выходил через тот проход. Хотя… нет. Один человек был. Побочный продукт постсоветской пародии на медицину, суррогатная женщина с тремя слоями косметики на лице, — и забарабанила тоненькими пальчиками по столу.
— Кто именно?
— Дура, заведующая первым отделением, — спокойно ответила Саша. — Она очень любила психологические пытки и опыты. Чем-то похожа на тебя, только глупее и у нее бывают истерики на ровном месте.
«Не сочувствует, не отражает мою боль, оставляя ее мне одной, и от этого она не усиливается. Он — лед, приложенный к горячей ране».
— У нее были любимчики или она ко всем одинаково относилась? — детектив чертил в своем блокноте какую-то сложную паутину из линий, мелким почерком делал пометки.
Девушка долго, обстоятельно тянула за нервные ниточки болезненный и путаный ком памяти, вопрос показался ей странным.
— Она не орала на одну старуху, потому что та глухая. Вот и всё. Пожалуй, не кричала на какого-то зека. Я видела его — он сидел перед моей палатой. Безмолвный и жуткий. Худой, с глазами, лишенного всякого выражения. Порой… никогда не знаешь, что на него найдет… он начинал грызть прутья на окнах. И тогда становились видны переломанные зубы и голые десны. А он всё равно грыз. Она его почти не трогала.