– Приветствую вас, – начала она, – это далеко не первая наша встреча, но вы этого не помните. Я – хранительница этого острова. Тот, кто сможет прочитать эти письмена, узнает, как разрушить проклятье и убраться отсюда.
– Но мы счастливы! – возразила Сальвия и закружилась в танце. – Это прекрасное место!
– Попытайтесь вспомнить, как вы сюда попали, – Кора вздохнула, – не сможете. Остров отбирает у вас память. Такова цена.
– Но мы же не помним о том, что ничего не помним, – снова встряла Сальвия, – так что какая разница?
Кора взглянула на всех этих людей. Она не знала, как они здесь оказались. Остров находился вне времени и пространства. Сюда невозможно попасть, отсюда невозможно выбраться… Уставшие, хромые, обезображенные, они снимали с себя одежды и плескались в холодной морской воде. Соль, должно быть, разъедала их раны, но им было все равно. Кто-то валялся в гамаке из пальмовых листьев, кто-то играл на самодельной свирели, кто-то учил двух сросшихся плечами ребятишек игре в го. Они выжили после шторма и попали в новый мир. Нашли укрытие от голода, болезни, старости и жестокости. Им не нужно было смотреть в зеркало, чтоб увидеть своё уродство. Они живут с ним, дышат с ним, танцуют.
И они прекрасны.
Может быть, это тоже выбор? Жить одним днём. Быть счастливыми. Растягивать момент. Раскатывать его, как тонкое тесто (до практически прозрачного состояния), и пускать блинчики по воде.
Зачем им помнить, откуда они пришли, если они никогда туда не вернутся? Почему я так хочу отсюда выбраться? Почему я умею обращаться в горлицу? В чем моя задача? Зачем мне это знать, если можно расчесывать волосы Вайи, угощать сочными яблоками мальчишку-жонглера, летать, расправив крылья и пытаясь обогнать ветер… К тому же есть только один способ узнать, как разрушить проклятье. Почему я чувствую, что готова на это?
Может быть, оставить всё как есть? Может, быть счастливым важнее, чем быть свободным? Свобода предполагает выбор. Выбор делает людей несчастными. Но отсутствие выбора – это несвобода. Этот остров – как рябь на воде. Зыбкий. Поведешь рукой – и нету его. Что произойдет, когда проклятье будет разрушено? Сейчас они молоды, полны сил и надежд (потому что башенные часы стоят на месте, а воспоминания пробуждаются лишь в ночь, когда цветет Саркун). А что будет потом? Они обнаружат себя подвешенными за горло на стрелках календарного циферблата. Осознают, что прошел не один десяток лет, что подошвы их давно истоптаны, а лица загрубели от палящего солнца. Вспомнят, к чему стремились до того, как попали на остров свободы, усядутся на песок и, пропуская его сквозь пальцы, поймут, что корабль давно разрушен. Отсюда никуда не деться, даже если захотеть. Разве что смастерить плот и отправиться в опасное плаванье. В далекие неизведанные земли. Рискнуть. Но возраст уже не тот…
В конце концов, здесь не так уж и плохо.
– Ты права, – ответила Кора после долгого молчания, – наверное, я зря пришла.
Морган нащупал в кармане ложку, принадлежавшую Марку. С белой лилией на черенке. Приданое фрау Блот. Ложка, служившая указателем на перекрестье дорог. Марк заблудился в темном лесу, Амальда заблудилась в темном лесу, они могли бы спасти друг друга, но новоявленный чумной доктор не смел ослушаться друга священника. Они встретились снова. Но не помнили свою историю.
А Морган помнил, как ветер хлестал его по лицу, а он копал землю. Помнил грязь, застрявшую под его ногтями, как ломило спину, слипались глаза, и грудь сжимало от нехватки воздуха, от переизбытка чувств.
– Чипатиак сказал, что я смогу разрушить проклятье, – неожиданно для самого себя сказал Морган, – он сказал мне это перед смертью.
И тогда Кора расхохоталась. Морган не мог оторвать взгляда от её лица. Оно деформировалось от смеха, морщилось, как отражение в кривом зеркале. Её черные зубы и вылетающие изо рта звуки напоминали жужжащий пчелиный рой. Сейчас она набросится, ужалит…
Кора не могла успокоиться. Дикая горлица пела свою прощальную песню.
– Наконец-то! Наконец-то! Он мертв! Он хотел снять проклятие, но он мертв! Я знала, что колдун погорячился. Он не злой, не злой! Это слишком жестокое наказание за сожженный замок! – бормотала она.