Когда он очнулся, то сперва увидел Минус Второго, трудившегося над Дашей, а Минус Первый сидел на круглом белом стульчике и внимательно слушал крошечное радио.
— Ну вот, — сказал Минус Первый с неподдельным облегчением. — Уже что-то. Рауль Кастро решил повременить с переездом в Овальный кабинет. Ему вчиняют какой-то иск… предстоит судебное разбирательство в колумбийском суде.
— Так, глядишь, и все остальное на лад пойдет, — пробормотал Минус Второй, не отрываясь от Даши.
Будтов прислушивался к себе, но словно оглох. Рот был полон слюны, однако в нем каким-то непонятным образом ощущалась колючая, пресная сухость. Фантазии притихли: перед глазами по-прежнему маячили шеренги бутылок и пузырьков, но как бы в перспективе, в них не было первостепенной актуальности, они лишь вяло напоминали о всем прекрасном, что только существует в мире — тоже, как известно, прекрасном и яростном. Душа Захарии Фролыча была раскатана в блин горячим паровым катком. От нее шел мертвящий запах свежего асфальта, но она уже остывала. Абсолютное спокойствие наполняло каждую клеточку тела, и Будтов вплотную приблизился к ясному пониманию призрачности бытия. Он мог пошевелить руками и ногами, но между мозговой командой и реальным действием зияла пустота; это выглядело, как если пытаться подтолкнуть веревкой какой-нибудь предмет. Предмет немного сдвинется, но веревка неизбежно изогнется, толкаемая с конца; действие свершится — худо-бедно, но будто и не делалось ничего, столь слабым толчком отзовется в руке прикосновение к предмету. В какой-то миг Будтову почудилось, что за него шевелится кто-то другой. Он бесстрастно подумал, что, может быть, всесильные пленители сумели выделить из него, словно спирт из картошки, сознание и поместили в стеклянную банку в чистом, дистиллированном виде.
Одновременно Захария Фролыч наполнился равнодушной отвагой.
— Я требую объяснений, — сказал он ровно, предполагая, что каркнет, но вовсе не каркнул — напротив, очень хорошо сказал. Будтову было трудно оценить свой собственный голос, но даже он почувствовал, что изменилось все — тембр, интонации, глубина, высота и ширина. И даже слова, которые этим голосом говорились.
Минус Второй распрямился, посмотрел на пациента.
— Потерпите еще немного, — улыбнулся он. — Завтра с утра начнутся занятия.
— Гипноз? — уточнил Будтов, помолчав.
— Нет, с гипнозом все. Вы пройдете полный курс выживания в экстремальных и терминальных условиях, научитесь многим полезным вещам. Но важнее всего то, что будет, наконец, восстановлена связь времен.
— Сначала я должен заехать домой, — заупрямился Захария Фролыч. — Там кот, один. Вы, часом, котов не вытрезвляете?
— Мы уладим с котом, — пообещал Минус Первый. — Вам нельзя приближаться к дому — во всяком случае, пока. Вам надо освоиться в вашем новом качестве, многому научиться, многое пересмотреть. Мы расстреляем стекло, и кот выбежит сам.
— Зачем же по стеклам стрелять? — возмутился Будтов.
— Надо и о себе подумать, — пожал плечами тот. — Или вы считаете, что нам ничто не угрожает?
— У меня вещи, обстановка, — проворчал Будтов, прекрасно сознавая глупость сказанного.
— Вещи вы все сдали в магазин, расставили по ящикам, — обидно возразил Минус Второй и снова повернулся к Даше. Он взмахнул рукой, и Захарию Фролычу померещилось, будто в ней полыхнул огонь, но вспышка была секундной, дыма не было — а стало быть, и огонь померещился. "Игра теней и света", — подумал Будтов.
— У меня за квартиру не плачено, — привел он последний, убийственный довод.
— Ничего страшного, — Минус Первый помог ему слезть со стола. — Не так уж долго вас не будет, расплатитесь.
Врал, конечно — и даже не слишком скрывал вранье.
Очутившись на полу, Будтов открыл, что и шагу ступить не может странно, в остальном он чувствовал себя великолепно.
— Что, водит? — засмеялся Минус Первый. — Это сейчас пройдет. Вообще, Спящий, вы станете совсем другим человеком. Вас подкормят, подколют, подтянут. А уж когда вы осознаете всю степень своей значительности…
Покуда он говорил, его товарищ помогал подняться Даше. Захария Фролыч, взглянув на подругу, ахнул. В его голове зашевелились озорные мысли — словно детки, ослабленные мрачным подземельем и выпущенные погулять на солнышко.